Шрифт:
Детский.
А затем стало больно. И эта боль позволила пробудиться. Аглая села в кровати, мокрая вся, будто вправду в болоте искупавшаяся.
– Это ты…
В темноте блеснули синие кошачьи очи. Ныла рука, укушенная, и Аглая потерла её, сказав:
– Спасибо.
– Уррр… – проворчала кошка, спешно забираясь в корзину. – Уррр!
И громкий её голос увяз в тишине.
Это… неправильно.
Нехорошо.
Аглая огляделась.
Ничего-то… окна темны, но так ночь на дворе. Это ведь правильно, когда ночью темно? Тишина. И… смешок.
Слева?
Нет никого. Комната мала. Тут спрятаться-то негде… и топоток раздался рядом.
– Р-р-ра! – грозно заворчала кошка.
– Что тут происходит? – спросила Аглая, чувствуя, что её сотрясает мелкая дрожь. И голова ноет. И… спать хочется, так и тянет опуститься на подушку, глаза закрыть, забраться под теплое одеяло и лежать, лежать…
Ноги коснулись чьи-то холодные пальчики.
– Кыш, – Аглая скинула с себя тень дремы и поднялась. Нащупав свечу, что оставили ей, она запалила крохотный огонек.
Застучало.
Зашуршало… в сундуках? Мыши? Нет, мыши не смеются. Этак по-детски заливисто. И не бегают, стуча по дереву босыми пятками, будто…
Вспоминай!
И Аглая вспомнила. А вспомнив, похолодела от ужаса.
Глава 9
Где очередная сказка обретает плоть
Жизнь щедро умудряла его опытом, и на склоне лет он был уже довольно опытным неудачником.
Из жизнеописания некоего блаженного старца, о котором было известно, что на склоне лет отрекся он от суеты мирской, чем несказанно удивил супругу и двенадцать нажитых с нею детей, а также прочую многочисленную родню.Ежи вернулся поздно, а вернувшись, обнаружил, что Стася спит. Во всяком случае, так ему сказала хозяйка, всем видом своим показывая, что исключительно по-за старого знакомого терпит в своем доме этакое непотребство.
– Не нравится она мне, – задумчиво произнес Евдоким Афанасьевич, когда почтенная вдова все же удалилась. – Не то с нею что-то, а что – не пойму… приглядись.
Это уже было не просьбой.
И Ежи глядел.
Долго глядел, пока глаза не заныли, но ничего-то не увидел, кроме этой вот краснолицой тяжелой женщины в роскошном, пожалуй, чересчур даже роскошном для вдовы, платье. Однако согласился.
С домом было неладно.
И главное, сколь ни пытался Ежи понять, что именно с ним не так, не удавалось. Будто… ускользало что-то донельзя важное.
Может, потому и не спалось? То есть в какой-то момент, после бани, его потянуло на сон. И Зверь, забравшись на колени, тихо урчал. И Ежи поддался дремоте, соскользнув в то странное состояние, когда вроде бы и разум отдыхает, но все еще не способен он отпустить тело.
Он лежал на лавке, одетый, понимая, что стоит все-таки разуться да и кафтан снять хотя бы, но не способный пошевелиться. Лежал и слушал, что старый терем, который за последние годы многажды перестраивали, что людей в нем.
Голоса.
Скрипы.
Смех чей-то. Писк и снова смех. Голоса стихали, люди унимались. И в какой-то момент стало совсем уж тихо. А сон окончательно рассыпался. Тогда-то Ежи и сел к величайшему неудовольствию Зверя, который всем пуховым перинам предпочитал хозяйский живот.
Впрочем, кот и сам отряхнулся, потянулся и громко проныл:
– Мр-ряу!
Голос его в ночной тишине прозвучал резко.
– Тише, – сказал Ежи.
– Мурр-яу! – пропел Зверь еще громче и подошел к двери, толкнул её лапой. – Урм-мяу!
– На улицу? Сейчас выпущу, – Ежи сам открыл дверь и, ступив за порог, едва не задохнулся, до того тяжелым спертым оказался в коридоре воздух.
И пахнет так… нехорошо.
Этот запах и заставил насторожиться. А еще тишина: слишком уж тихая, вязкая, какой не бывает в живых домах.
Кот затрусил по коридору, и Ежи оставалось идти следом.
Он и шел, одновременно пытаясь сладить с собственною силой, которая вдруг ожила, откликаясь на то, что пряталось в доме. А оно было.
Живое?
Мертвое?
Ежи почти понял, когда оказался перед окном, на котором и выплясывал Зверь.
– Может, по лестнице все-таки? – поинтересовался Ежи, но окно отворил, благо, сделаны были они недавно, на новый лад, а потому и открывались просто. Кот молча выскользнул в темноту, откуда донеслось приглушенное:
– Ур-р-рм…
– Иду я, – проворчал Ежи, прикидывая, протиснется ли в окно. Мысль в общем-то была на редкость безумной. Будучи человеком взрослым и умным, он должен был бы спуститься на первый этаж терема, а там уж и выйти, а не в окно лезть.