Шрифт:
И так это было высокомерно сказано, что у меня всякий смех испарился.
— Ах ты, шмакадявка мелкая! — я начал вставать, не зная ещё, как и что предпринять, но таким нахальным манерам я спуску давать точно был не намерен, и тут из воздуха в десяти шагах напротив меня выпал Святогор.
— Здорово, братишки! — буркнул он сразу всем, выдёргивая из штанов кожаный ремень. — Обещал же через три дня. Чуть не забыл!
С этими словами он деловито протиснулся мимо нас, сгрёб Айко за шкирку и потащил за палатки.
— Я не п… — только и успела пискнуть она. Не знаю уж, что она хотела сказать — «не поняла» или «не пойду»? — но на большее времени не хватило. Ремень свистнул, рассекая воздух. Щелч!
— Ай!
С-щ-щелч!
— Пусти!
С-щ-щелч!
— Я не хоч…
С-щ-щелч!
— Мама!
С-щ-щелч!
— За что?!
С-щ-щелч!
— А-а-а-а-а!
С-щ-щелч!
— Папа!!!
С-щ-щелч!
— Я больше так не буду!!!
— Ну вот. Давно бы так. Смотри мне, не чуди!
Святогор показался из-за палатки, сурово вдевая ремень в шлевки брюк. Следом семенила Айко — губёшки дрожат, на ресницах слёзы. И испуг?
Эльза, кажется, была в шоке. Она подскочила и бросилась к японке, утешая «бедную девочку», увела её в палатку.
Святогор проводил их хмурым взглядом, подошёл к нам, сел за стол.
— Чё смотрите? Знаю я ихнюю породу лисью. Да ещё такую балованную. Не могло того быть, чтоб три дня она утерпела и никому не поднапакостила. Первый раз, поди, в жизни по жопе-то получила. Будет думать теперь. Недолго, правда. Так что я ещё приду, закрепить. Раза два-три так. Потом мозги у ней маленько работать начнут. Ну чё — чаю, что ли, мне налейте? Раз уж сидим.
— Только у нас весь сахар солёный, — извиняющимся тоном сказал Швец. — Так вышло.
Святогор пытливо заглянул ему в лицо:
— Ну вот, что я говорил! Не могут они чтоб не пакостить! — и словно за поддержкой, обернулся ко мне: — А что делать? Будем учить…
Дорогие читатели! Работать совсем без передыху всё-таки тяжеловато. Просим пардону. Со следующей недели попробуем режим: с понедельника по пятницу глава каждый день в период 12.00 — 12.30 (по Москве), суббота-воскресенье — выходной.
Спасибо за понимание.
Вы лучшие!
10. И Я В ЭТОМ ДУРДОМЕ ГЛАВНЫЙ!
ЦИРК С КОНЯМИ
Утро у меня началось с вестового.
— Господин сотник, вас к атаману!
Ага. Ежели с утреца — значит, какая пакость образовалась. Но делать нечего. Приказ начальства, — оно дело такое.
Пришёл. Доложился. А он мне с ходу:
— Значит так, Коршун! Серьёзный к тебе вопрос, — и на стул напротив кивает.
Я присел, руки, как он же, замочком на столе сложил:
— Слушаю, Никита Тимофеевич.
— Вот и слушай. Техники мне всю плешь с твоей «Пантерой» проели. Старший механик прибегал жаловаться, мол, проще новую купить, чем эту рухлядь реанимировать, а Коршун требует!
— Конечно, требую! — не повёлся я на окольный заход. — В документах как сказано? Личная техника на гарантии восстановления. Пусть и восстанавливают. А то ишь, завели мне — на металлолом сдать! Умники!
— Да ты пойми, что «Пантере» твоей почти хана!
— Э-э, нет, Никита Тимофеич! Как положено, так и делать будем. К тому ж я и запчасти уж достал. Зря ли мы с Хагеном три дня по свалке корячились?
— А рабочие часы ты тоже достал? Пойми, зашиваются парни!
— Ну, хотите, я на «Пантеру» в усиление Пушкина со Швецом откомандирую. Это вам не просто техники — это с высшим образованием специалисты, изобретатели с дипломами, не хухры-мухры! Они ж новаторский оружейный кружок при Новосибирском магическом университете вели, со всеми техническими манипуляторами и приборами справляются на раз-два.
Атаман покряхтел.
— И откуда ты на мою голову такой ушлый свалился, Коршун? Герцог Топплерский, германску мать её итить!
— Не виноватый я!
— Да тебя и не винит никто! Так я, ворчу по-стариковски. — Атаман встал, заложил руки за спину и прошёлся по палатке. — Ты у нас наоборот — героический! Вон какие фигуры на пару со Святогором с доски убрали. Сижу вот, голову ломаю, какие медали для тебя и твоего экипажа в наградной лист писать.
— Ну, по чести-то, там Святогор больше орудовал.