Каждая атака длилась час или больше, алундийцы одновременно атаковали две далёкие друг от друга секции стен. Несмотря на целый день сражения, ни одному алундийцу не удалось сделать больше пары шагов по стене, не пав жертвой смертоносной тактики Суэйна. Их лестницы неизбежно сбрасывали вниз или поджигали до окончания атаки, и выжившие присягнувшие возвращались на свои позиции по-разному выражая панику или пренебрежение. Мне это казалось кровавым и бессмысленным упражнением, особенно потому, что их командир не пускал в ход очень большой таран, стоявший без дела на равнине. Впрочем, более опытный глаз Суэйна видел мудрость в кажущейся глупости герцога.

– Он истощает нас, и к тому же распаляет своих людей, – фыркнул он во время затишья, когда стоял уже поздний час. Потом вытер со лба грязь и пот и рискнул выглянуть за край зубца стены. – И у него есть на это численное преимущество. Мы сегодня потеряли двадцать солдат, и ещё полдюжины ранено. А он потерял в общей сложности не меньше сотни. Но он может себе позволить такие потери. Мы – нет. Чем больше он нас ослабляет, тем хуже мы сможем оборонять бреши, когда он приведёт свою чудовищную новинку пробивать наши стены. Это если предположить, что он придумал, как переходить наш ров – а я не сомневаюсь, что придумал.

– Безжалостный и умный, – отметил я, хорошенько отхлебнув воды из бурдюка. – Плохое сочетание.

Мой взгляд сместился на вершину башни, где в темнеющее небо поднимался высокий столп дыма. Эйн поручили следить за маяком, поддерживая пламя дровами из поленницы. Когда она закончится, маяк погаснет, и нам останется лишь надеяться, что группа на другом берегу реки увидела наш сигнал. Я пытался противиться соблазну мрачной арифметики, но расчёты всегда привлекали мой разум. Сравнив число дней, которое мы могли выдержать в этом замке, со временем, необходимым нашим гонцам для завершения задачи, я пришёл к печально неизбежному заключению.

– Ох, – вздохнул я, увидев мудрость в приземлённых словах мертвеца, когда с западной стены донеслись звуки суматохи, бой барабанов и крики, – дерьмище.

Той ночью герцог Оберхарт не дал нам передышки, начав ещё три атаки, а его лучники сполна воспользовались преимуществом близости к замку и рьяно продолжили нас преследовать. Опасно стало демонстрировать врагу даже частичку себя, хотя некоторые солдаты развлекались, поднимая шлемы, чтобы вергундийцы впустую тратили стрелы. Те по большей части с радостью подыгрывали, выкрикивая потоки оскорблений на своём странном, утробном языке, по всей видимости не заботясь о потраченных стрелах. Те дюжины стрел, что мы собрали, мало меня утешали. Хотя Флетчман или другие наши немногочисленные лучники и могли пустить их обратно, или укоротить и использовать в качестве арбалетных болтов, но если уж наши враги с такой готовностью тратили впустую стрелы, то наверняка они у них имелись в избытке.

Утро принесло к нашим воротам очередной отряд под вымпелом переговоров, что, как я начал понимать, являлось одной из ритуальных особенностей осадного военного искусства. Однако на этот раз просить разрешения собрать мертвецов явился не юный придворный аристократ, а пеший отряд Присягнувших.

– Обычай требует, чтобы переговоры велись между равными аристократами или же близкими по рангу, – крикнул Уилхем пятерым мужчинам, стоявшим под стеной надвратной башни. – Договариваться с вами ниже достоинства Леди. Ступайте к своим и приведите благородного.

Мужики тревожно переминались с ноги на ногу, но, к их чести, не убежали.

– Наши благородные не придут, – крикнул в ответ коренастый человек, державший вымпел переговоров. – Говорят, разговор с вашей Леди марает их честь или что-то вроде того. Пришлось умолять герцога разрешить нам самим пойти.

– Тогда вините его, когда придётся драться посреди вони от ваших гниющих товарищей. – Уилхем махнул им рукой, чтобы расходились. – А теперь ступайте, или оставайтесь, и тогда вас утыкают стрелами.

Крепкий мужик не сдвинулся с места, хотя его спутники, встревожившись, отступили на несколько шагов назад.

– Сволочь, мой брат лежит в этом рву! – крикнул он, указывая пальцем на основание стены. – Неужели вы откажете человеку пристойно похоронить своего родственника? Ваша языческая сука настолько жестокая?

От этих скверно выбранных слов все арбалетчики на башне неизбежно подняли оружие. Смерть решительного парня наверняка бы воспоследовала, если бы Эвадина не выкрикнула приказ остановиться.

– Что тут? – спросила она, поднимаясь по ступенькам на стену. Она сражалась весь прошлый день и всю прошлую ночь, и только после моих настойчивых приставаний нехотя согласилась пойти в башню отдохнуть. Этим утром она встревоженно морщила лоб и, судя по впалым глазам, вряд ли вообще спала. «Или», добавил я про себе, чувствуя приступ нервного подозрения, «на неё сошло очередное видение».

– Невоспитанные простолюдины пришли просить за своих мёртвых родственников, – сказал ей Уилхем. – Среди них нет ни одного благородного.