Ясень
вернуться

Бальмонт Константин Дмитриевич
Шрифт:

По зарям

По зарям я траву – выстилаю шелками, Уловляю разрыв – в золотой аксамит, И когда уловлю, – пусть я связан узлами, Приложу как огнём, – самый крепкий сгорит. Есть трава белоярь, что цветёт лишь минуту, Я её усмотрю – и укрою в строку, Я для ветра нашёл зацепленье и путу, Он дрожит и поёт, развевая тоску. Травка узик – моя, вся сердита, мохната, Как железца у ней тонкострельны листы, Над врагом я хотел посмеяться когда-то, Заковал его в цепь – многодневной мечты. А травинка кликун кличет гласом по дважды На опушке лесной так протяжно: «Ух! Ух!» И ручьи, зажурчав, если полон я жажды, Отгоняя других, мой баюкают слух. Также былие цвет есть с девическим ликом, Листья – шёлк золотой, а цветок – точно рот, Я травинкой качну, – и в блаженстве великом Та, кого я люблю, вдруг меня обоймёт.

Иная жизнь

Всю жизнь хочу создать из света, звука, Из лунных снов и воздуха весны, Где лишь любовь единая наука, И с детства ей учиться все должны. Как должен звон Пасхальным быть рассказом, Чтоб колокол был весел в вышине, Как пламень должен пляской по алмазам Перебегать в многоцветистом сне.

Ожерелье

Тебе дрожащее сковал я ожерелье, Всё говорящее отливами камней, В нём изумрудами качается веселье, И грезит гудами рубинный хор огней. В нём ароматами мечтают халцедоны, Сквозя с гранатами в лазоревой тени, И сон, опалами слагая луннозвоны, Поёт усталыми мерцаньями: усни.

Из дрёмы

Из вещества тончайшего, из дрёмы, Я для любимой выстроил хоромы, Ей спальню из смарагдовой тиши Я сплёл и тихо молвил: Не дыши. Дыханье задержи лишь на мгновенье. Ты слышишь? В самом воздухе есть пенье. Есть в самой ночи всеохватный звон. Войдём в него, и мы увидим сон.

От Солнца

Я родился от Солнца. Сиянье его заплелось В ликованье моих золотых и волнистых волос. Я родился от Солнца и матово-бледной Луны. Оттого в Новолунье мне снятся узывные сны. Я родился в Июне, когда в круговратности дней Торопливые ночи короче других и нежней. В травянистом Июне, под самое утро, когда В небесах лишь одна, вселюбовная, светит звезда. Я от яркого Солнца. Но вырос, как стебель, во мгле, И как сын припадаю к сладимой родимой земле. Я родился от Солнца. Так Солнцем я всех закляну, Чтобы помнили Солнце, чтоб в сердце хранили Весну.

Громовым светом

Меня крестить несли весной, Весной, нет, ранним летом, И дождь пролился надо мной, И гром гремел при этом. Пред самой церковкой моей, Святыней деревенской, Цвели цветы, бежал ручей, И смех струился женский. И прежде чем меня внесли В притихший мрак церковный, Крутилась молния вдали И град плясал неровный. И прежде чем меня в купель С молитвой опустили, Пастушья пела мне свирель, Над снегом водных лилий. Я раньше был крещён дождём И освящён грозою, Уже священником потом, Свечою и слезою. Я в детстве дважды был крещён – Крестом и громным летом, Я буду вечно видеть сон, На век с громовым светом.

Под знаком Луны

Под этой молодой Луной, Которой серп горит над изумрудным Морем, Ты у волны идёшь со мной, И что-то я шепчу, и мы тихонько спорим. Так мне привиделось во сне. Когда же в нас волна властительно плеснула, Я видел ясно при Луне, Я в Море утонул, и ты в нём потонула. Но в полумгле морского дна Мы тесно обнялись, как два цветка морские. Нам в безднах грезится Луна, И звёзды новых стран, узоры их другие.

К Луне

Ты – в живом заостренье ладья, Ты – развязанный пояс из снега, Ты – чертог золотого ковчега, Ты – в волнах Океана змея. Ты – изломанный с края шатёр, Ты – кусок опрокинутой кровли, Ты – намёк на минувшие ловли, Ты – пробег через полный простор. Ты – вулкан, переставший им быть, Ты – погибшего мира обломок, Ты зовёшь – проходить средь потёмок, Чтоб не спать, тосковать, и любить.

Под ветром

Я шёл и шёл, и вся душа дрожала, Как над водой под ветром ветви ив. И злой тоски меня касалось жало: – «Ты прожил жизнь, себя не утолив». Я пред собой смотрел недоуменно, Как смотрит тот, кто крепко спал в ночи, И видит вдруг, что пламени, созвенно, Вкруг крыш домов куют свои мечи. Так верил я, что умоначертанье, Слагая дни, как кладку ровных плит, В моей судьбе, осуществляя знанье, Ошибки всех легко предотвратит. Но я, свою судьбу построив мудро, Внимательно разметив чертежи, – Узнав, что утро жизни златокудро, Узнал, что вечер счастья полон лжи. Объёмный дом, с его взнесённой башней, Стал теремом, где в окнах скуден свет, В немых ларцах, с их сказкою вчерашней, Для новых дней мне не найти примет. Так говорил мне голос вероломный, Который прежде правдой обольстил, И в дымный час, скользя равниной тёмной, Я в мыслях шёл, как дух среди могил. А между тем за мною гнался кто-то, Касался наклонённой головы, Воздушная вставала позолота, И гул морской был ропотом травы. Как будто стебли, жить хотя, шумели, Росла, опять взводимая, стена, Я оглянулся, – в синей колыбели Был новый лик, как Новая Луна. И увидав медвяное Светило, Что, строя, разрушает улей свой, Во имя Завтра, бросив то, что было, Я снова стал бездомный и живой.

Пять

Пять гвоздей горит в подкове, В беге быстрого коня. Слышишь клич: Огня! Огня! Слышишь голос: Крови! Крови! Я далёко. Жди меня. Как на гуслях сладкострунных Древле пять жужжало струн, – Как пяти желает лун Май, что мёд лобзаний лунных Копит в снеге, в льдяном юн, – Как в мелькающей основе Пятикратно рдеет нить, Чтобы взор заполонить, – Я в твоей, всечасно, крови. Верь звезде! Должна любить!