Ясень
вернуться

Бальмонт Константин Дмитриевич
Шрифт:

Чёрное зелье

Чёрное зелье в лесу расцвело, Клонится белый прикрыт. Волчьи глаза засмеялись светло, Сон не один догорит. Кто-то зачем-то болотом идёт, Кто-то ползёт из норы. Два полудуха, сдержавши полёт, С ведьмой играют в шары. Шар упадёт, загорится гроза, Дьявольский светится куст. Ягоды – точно слепые глаза, Воздух кругом него густ.

Чернокнижие

Едва качнул он левою рукой. Взгляд косвенный зелёных глаз был острый. Наряд его Восточно дорогой Был змеевидный и двуцветно-пёстрый. Чуть правою ногой протопотав, Он тихо вскрикнул: «Сёстры! Сёстры! Сёстры!» И вот явились. Женщина-Удав, Девица-Клин, и Старое Долбило. Все три в венцах из чернобыльных трав. Не расскажу всего, что дальше было. Заклятие из трёх старинных слов Шепнув, двуцветный взял своё кропило. Сгустились громы в дыме облаков. Пришелиц обнял он поочерёдно, И звон возник тринадцати часов. Весной никак нельзя любить бесплодно. И полной стала Женщина-Удав, В ней десять лун мелькали хороводно. Девица-Клин, чтоб оправдать свой нрав, Хрусталь стола толкнула и разбила, И радуга зажглась в венцах из трав. Объёмной пастью Старое Долбило Излила кровь, и мрак стал грязно-ал. В громах явилось новое страшило. И мир увяз в несчётности зеркал.

Поместье

Знаю я старинное поместье. Три хозяйки в нём, один Хозяин, Вид построек там необычаен, И на всём лежит печать бесчестья. На конюшне нет коней, а совы, По хлевам закованные люди, Их глаза закрыты словно в чуде, На телах кровавые покровы. Никогда здесь нет сиянья Солнца, Здесь не слышен голос человечий. Сальные, заплывши, смотрят свечи Сквозь кружок чердачного оконца. На сто вёрст идут глухие боры, Не пробьётся в чаще даже буря. Леший, бровь зелёную нахмуря, Сам с собой заводит разговоры. Покряхтит, подумает, и ухнет, Поглядит, и свалит дуб широкий. А в дому Хозяин седоокий Вмиг бадью в колодец старый рухнет. Зачерпнёт внизу воды зацветшей, Наземь головастиков уронит, И как будто что-то похоронит, И вздохнёт от радости прошедшей. Вдруг ухватит младшую хозяйку Весь нелепый, взбалмошный Хозяин, В миге возрождён и чрезвычаен, И велит играть с собою в свайку. Старые опять краснеют губы, Свайка замыкается в колечко, Тень встаёт уродца-человечка. Ах, в поместье игры жутко-грубы. И пойдёт по гульбищам древесным, Поползёт по зарослям сплетённым Гул существ, как будто звоном сонным Восстонав о чём-то неизвестном. Заскрипят по всем хлевам засовы, И с тремя хозяйками Хозяин, Хоть молчит, но видом краснобаен, И в шуршаньях красные покровы.

Предел

Скрип половицы Ночью бессонной, В доме пустом. В памяти звонной Тлеют страницы, Том догорел. Мысль увидала Тление крыши, Рухнет весь дом. Зубы у мыши Остры как жало. Это – предел.

Из подземелья

Она пришла ко мне из подземелья, Ничем из мира снов не смущена, Всегда пьяна, без тяжести похмелья. И прошипела: Я твоя жена. Я посмотрел с глубоким отвращеньем, Не веря в то, что молвила она. Она, моим не тронувшись смущеньем, Приблизилась и подступилась вплоть, Ведовским отдаваясь превращеньям. Их дважды видеть – сохрани Господь. То грузный червь, то злая обезьяна, То лик Яги, то вздувшаяся плоть. Она вставала бесом из тумана, С глазами на затылке, а к челу Две лампочки приделав для обмана. Вдруг раздвоясь, кружилась на полу, Дрались друг с другом эти половины, И обе выдыхали чад и мглу. Изливши кровь, казала лик ослиный, И пожирала розы без конца, Дудела в трубку, била в тамбурины. Закрыв всю стену шкурою лица, Разъяв её на мерзостных распяльцах, Из черепов два сделала венца. Перстнями гады съёжились на пальцах, В глазных щелях, в лоханке их двойной, Плясали мухи, словно в узких зальцах. Я понял, что обвенчан я с Войной.

Вихри

В ведовский час тринадцати часов, Когда несутся оборотни стриги, Я увидал, что буквы Древней Книги Налившиеся ягоды лесов. Нависли кровью вихри голосов, Звенели красным бешеные миги, Перековались в острый нож вериги, Ворвались в ночь семь миллионов псов. А в это время мученики-люди, Семь миллионов страждущих людей, Друг с другом бились в непостижном чуде. Закрыв глаза, раскрыв для вихрей груди, Неслись, и каждый, в розни вражьих сил, Одно и то же в смерти говорил.

Зелья

Я знаю много ворожащих зелий. Есть ведьмин глаз, похожий на луну, Общипанную в дикий час веселий. Есть одурь, что к густому клонит сну, Как сусло, как болотная увяза, Где, утопая, не приходишь к дну. Есть лихосмех, в его цветках проказа, Есть волчий вздох. Есть заячий озноб. Рябиньи бусы хороши от сглаза. Для сглаза же отрыть полезно гроб, В могиле, где положена колдунья, И щепку в овсяной протиснуть сноп. Ту гробовую щепку, в Новолунье, Посей в лугах, прибавь чуть-чуть огня, Взрастёт трава, которой имя лгунья. Падёж скота, оскал зубов коня, Дыб лошадиный, это всё сестрицы Травинки той, что свет не любит дня. Вот конница, все кони легче птицы, Но только лгуньи поедят в лугах, Бегут вразброд и ржут их вереницы. Из тысяч конских глоток воет страх, Подковы дрябнут, ноги охромели, Оскал зубов – как ранний снег в горах. Я знаю много, очень много зелий.

Заговор о конях

Глубокий след. Пробитый след. Округлый след коня. В игре побед мне дорог след. Завет в нём для меня. Возьму струю. В него пролью. Возьму струю отрав. Где вихрь погонь? Он хром, твой конь. Горит огонь меж трав. И сто коней, циклон коней, гей, гей, коней твоих, Сгорел, смотри, в лучах зари. Бери врагов, мой стих.

Бег

Песок вскипал. За мною мчались Мавры. Но лёгок был мой черноокий конь. И в этой зыби бега и погонь Горели мы как быстрые кентавры. Мне чудилось – в висках гремят литавры. О, кровь моя! Кипи! Колдуй! Трезвонь! Я мчусь как дух. Лечу как ведогонь. Как ветер, в чьём волненье блещут лавры. Уклонных гор, кривясь, разъялась пасть. Во мне не страх, а хохот и веселье. Во мне полёт, и пляс, и вихрь, и страсть. В крови коня ликует то же зелье. Лечу. Летим. Хоть в Ад на новоселье. Лишь только б в руки вражьи не попасть!