Разгорячённый после обустройства лагеря, он снял и кинул на еловые лапы меховую безрукавку.

Тармисара вздрогнула, и, как ему показалось, с ужасом поглядела на тёмный мех. Его основательно притрусило снегом, и сейчас он таял возле костра, блестел мокрыми капельками во мраке.

Дардиолай сел рядом, но не вплотную. Безрукавка оказалась между ними. Тармисара как-то странно смотрела на неё, а потом несмело прикоснулась к мокрому меху. И тут же руку отдёрнула. Вздрогнула.

— Ты чего? — удивился Дардиолай, — бери, надень. Холодно же.

— А тебе?

Это были вторые её слова после встречи. А первые — какое-то робкое: «Здравствуй», в ответ на его приветствие.

«Здравствуй, солнце».

Вот и увиделись. Впервые за долгие месяцы.

А, нет, не впервые.

«Ничего не бойся. Ничему не удивляйся».

Он вспомнил, как смотрел на неё там, в кастелле. Завороженно, едва не позабыв о деле. Как она смотрела…

Она впервые видела его таким.

При встрече им некогда было обниматься. Он сразу поспешил помогать женщинам.

«Здравствуй, солнце».

— Мне не холодно, ты же знаешь.

Она кивнула. Как-то странно, будто неуверенно.

Он не понимал, что с ней происходит. Она оцепенела, будто косуля, которая видит охотника с луком, но, почему-то, не бежит, хотя знает, что на неё смотрит смерть.

Что же так её напугало?

Он помнил, как кричал ей: «Беги!» Да только не суждено человеку различить слов в волчьем рыке, а он о том и не задумывался. Едва ли вообще это понимал.

Тармисара несмело спросила:

— Совсем холода не чувствуешь?

— Бывает и мёрзну, не без этого, — ответил ей Дардиолай, — но не так, чтобы сильно. Мне, скорее, сложно понять, каково тебе, когда согреться не можешь.

Чуть не сказал: «Каково вам, людям».

— Ты давай, надень, не бойся, это не моя шкура, это лиса. Только черно-бурая. Я тебе и рукавицы дам, и безрукавку. Я всякого притащил. Человек на пять должно хватить, у вас-то совсем с вещами туго.

Он попытался пошутить, чтобы сгладить неловкость. Но вышло плохо. Не до шуток сейчас.

Когда пришли на Когайонон, он и вовсе с ней не виделся больше. Все были заняты делом, новую жизнь свою обустраивали. Новые землянки копали с помощью тех, кто тут уже обжился. А он… слонялся вокруг. Пытался пристать к какой-то работе, да всё невпопад.

И вот теперь стоял на ветру, едва не голый и смотрел на её новый дом. Войти? Не ко времени будет. Там и малые дети спят. Дайна…

«Она не твоя».

— Дардиолай!

Он обернулся. Снова Реметалк, да не один. Вместе с Девнетом и Зайксой. Братьями.

Они обнялись, похлопали друг друга по плечам. Вновь посетовали на помятость Збела и подивились странному поведению Залдаса.

Девнет и Зайкса тоже не понимали, что нашло на отца. С ними он говорил куда меньше, чем с любимым сыном. Эти парни были послабее той четвёрки, что он отправил с Тзиром Скретой. Зайкса совсем молодой, чуть за двадцать. Братья подшучивали над ним часто. Имя, не очень подходящее для волка у него. Девнет постарше, но в полнолуние оба не в силах противиться зову Владычицы. А раз так, то по мнению Залдаса они — не воины. Нянькаться с ними надо ещё лет десять, пока не проснутся.

— Мы тебе всё подготовим к завтрему, — пообещал Девнет.

— Ага, всю зброю в лучшем виде, — поддакнул Зайкса, — и пару лошадок.

Ишь ты, у них и лошади тут есть. А бабы, убиваясь, больных на волокушах сюда тащат.

— Ты бы отдохнул пока, — посоветовал Реметалк.

— Да где же? — спросил Дардиолай.

Он крышей над головой даже не озаботился. Вот ведь растяпа.

— Я провожу, — сказал Девнет, — у нас тут есть.

Всё у них есть.

Реметалк посмотрел на Зайксу и как-то загадочно мотнул головой.

— Ты сбегай там.

Тот кивнул.

Дардиолая они привели в землянку, сработанную куда добротнее прочих. Внутри была постель. На неё навалены шкуры. Много. И можно было встать во весь рост. Все швы меж брёвен тщательно проконопачены. И даже треножник с горячими углями стоял. Ничего себе. Девнет и лучину запалил.

Хоромы царские.

— Ты отдыхай, брат. Дорога-то дальняя.

Он остался один. Разделся догола. В кои-то веки можно себе позволить так поспать, а то едва не запаршивел совсем по оврагам-то.