У Лунорождённых было всё проще: тёмная ткань и руки, сложенные на груди. Без лишнего пафоса. Только ранговые браслеты и эмблемы на груди, уже никому не нужные. Артефактное оружие всегда возвращалось в клан.

Когда Варейн вышел вперёд, долина затихла. Даже те, кто вечно перешёптывался — Тар, Хван, Пелар — смотрели молча. Ильга держала меня за руку. Лия смотрела в сторону. Элвина — вниз, на серую пыль, которой теперь была усыпана каждая трещина в земле.

Комендант выпрямился, медленно провёл взглядом по рядам, где на досках лежали мёртвые. А потом заговорил:

— Каждый, кто пал здесь, сделал выбор. Не между жизнью и смертью. Между собой и другими. Между страхом и долгом. Между тем, чтобы уйти — и тем, чтобы остаться. Те, кто лежат перед вами, не просто воины. Это стена, которая не дала пасть Элуну. Стена, в которую упёрлась сама смерть.

Он сделал паузу. Кто-то всхлипнул. Варейн говорил дальше:

— Среди них были разные. Молодые и старые. Маги и стражи, строители и лекари, добытчики и слуги. Те, кто любил, и те, кто не успел. Мы запомним их всех поимённо — и запомним, что они были здесь. Их прах будет отправлен в Альбигор — в крипты кланов, согласно обычаям. Но их слава останется в Элунe. Здесь они сражались. Здесь они умерли. И здесь мы будем их помнить, пока стоит эта крепость.

Он обернулся и кивнул. Главы отрядов подняли факелы. Я — вместе с ними.

Пламя дрожало от лёгкого ветра. Я медленно шёл к костру стражей. Там, где лежал Римел, с которым мы дрались плечом к плечу. Там, где лежала Айлен — та самая, что закрыла собой брешь, чтобы спасти весь свой отряд. Их было много. И каждый погиб с честью.

И Марна. Её я не увидел сразу — только когда шагнул ближе и почувствовал, как что-то внутри оборвалось. Парадная форма закрыла страшную рану, а лицо молодой стражницы теперь выглядело незнакомо. Слишком спокойное, умиротворённое. Я помнил её другой.

Юрг стоял рядом. В правой руке — факел, в левой — ранговый браслет Марны.

Он ничего не сказал. Только поднёс огонь, как и положено. Пламя взметнулось вверх, рыжее, жадное. Я видел, как он стиснул зубы. Как сжал кулак. Ни один мускул на его лице не дрогнул, хотя глаза были красными.

Он обернулся, заметил меня и чуть кивнул. Никаких слов. И не надо.

Сзади кто-то пел. Старую песню Белотканников — тихую, почти монотонную молитву о жизни. Кто-то шептал имена. Кто-то бросал в огонь прощальные записки — короткие, написанные от руки. Я тоже бросил. Один лист. Пустой.

Потому что всё, что я хотел бы сказать… я уже не успел. А сейчас не было смысла.

Пламенники разожгли свои костры заклинаниями. Сложные, с формулами и жестами. У кого-то вырвался язык пламени прямо с ладони. Белотканники — торжественно, в молчании, прикладывали факелы и читали молитвы. Дров было мало, и магам приходилось поддерживать пламя искусственно.

Я остался стоять, пока не погас последний костёр. Над долиной поднялся чёрный дым, густой и медленный. Запах гари перебил остатки рассветной прохлады.

Это было красиво. И страшно. И правильно.

— Ром, — позвала Элвина. — Довольно. Они ушли в Ночь. Идём.

Когда я уходил с уступа, ветер донёс до меня слабый хриплый голос. Хван пел.

— Тех, кого рядом нет, мы носим в крови…

Песня была старая, кабацкая. Я много раз слышал её в «Чернильной капле». Правильная песня.

Я обернулся лишь один раз и пошёл прочь.

Над площадью перед домом коменданта, недавно ещё залитой кровью, теперь витали ароматы вина, дыма и горьких трав. Мы называли это тризной, хотя по факту это был лишь символический пир, дань традиции. Жрать было нечего, а немногие припасы распределили в пользу раненых.

Длинные столы вытащили из казармы и штаба. На них — остатки сухарей, кореньев и окаменевшего вяленого мяса. Зато Старый Лайнер велел притащить несколько старых бочек старого ягодного вина, и теперь эта кислятина казалась нам самым вкусным напитком на свете.

— Простите, Ночные братья, у самих в запасах мышь повесилась, — вздохнул Химваль и плюхнулся за стол. — Готовить почти не из чего…

Пламенники, к их чести, всё же не пришли с пустыми руками. Принесли два котла какой-то острой похлёбки, бросили на стол свои остатки пайков. Кто-то даже принёс лук — я понятия не имел, откуда он его выкопал, но почти захотел обнять за это.

Мы сидели плотно и молча, у всех в глазах была усталость.

Я обнимал Ильгу за плечо, лениво поглаживая её пальцами по вороту мантии. Она не возражала. Тепло её тела напоминало, что я ещё жив, а она — здесь, несмотря ни на что. Мы почти не разговаривали. И не нужно было. Покой — вот чего нам не хватало.

На другом конце стола Тар суетился с тарелкой. В ней — тонкая полоска вяленого мяса. Он протянул её Элвине, та отмахнулась, но Тар не отставал:

— Ешь. Ты, конечно, всё ещё злющая как фурия, но вдруг оно сделает тебя добрее…