На умозрительном кладбище, заросшем плющом, покоилась его молодость, девочки, приходившие с вином в мастерские, жизнь до Яны, почти уже не различимая, словно Богницкие могилы.

Он сам был кладбищем: для Яны, для дяди-рыбака и рано умершей матери, для джек-рассел-терьера Тото. Теперь там тесно от новых надгробий. Безымянные: турист с рюкзаком («I don‘t understand»), стриптизерша с татуированным черепом. Доктор и раненный в живот солдатик. Медсестра, которую ракшасы скинули в пропасть. Студентка, задремавшая на обзорной площадке. Бармен, молившийся у ротонды.

Именные: художник Сорока, синевласка Вилма с нервными суетливыми руками, Альберт, танцующий под рок-н-ролл.

Вон как много пустого места возле костра. Тут сидел бы Альберт, тут — Вилма.

Но учитель остался на пароме, а выбравшая бритву Вилма лежала в кровати Филипа, холоднее сумерек.

«Иуда Фаддей, если Бога нет, почему я хочу его придумать? Зачем мне так необходимо сейчас поверить в рай для грустной кокаинистки Вилмы, которая не очень любила собственного ребенка?»

— Я не продержусь долго. — Камила говорила без пафоса, без грусти — озвучивала факт.

— Продержишься! — отрезал Филип. — Рассветет, и у нас откроется второе дыхание.

Они брели по пляжу, окропленному сиянием двух лун — небесной и озерной, зыбкой от ряби.

— Ты знаешь, что это глупости, — мягко возразила Камила. — Оксана держится благодаря чувствам к Корнею, гормонам, бабочкам в животе. Но сегодня или завтра она уснет. На самом деле я убеждена, что она уснет до завтрашнего полудня. Я упаду раньше или позже — счет идет на часы. Не перебивай! — выставила она палец. — У тебя в квартире все казалось простым. И это отлично, что мы не сдались. Но два дня до конца полнолуния — это вечность, а теория про конец полнолуния — оптимистическая сказка.

— Не сказка. — Филип положил руку на плечо спутницы. — Я постоянно думаю об этом. Зачем ракшасы убивают неспящих? Почему им просто не подождать?

— И почему же?

— Ограниченные сроки. Песочному человеку нужно накормить птенцов, пока не завершилась его власть на Земле.

— Звучит заманчиво. Хеппи-энд, все просыпаются в своих кроватках. Но факт есть факт — приготовься к тому, что завтра вы с Корнеем останетесь вдвоем.

Филип переварил эту мысль — зловещую, дурную.

— Оксана называет Корнея ангелом, и я считаю, она недалека от истины. Он — наш поводырь. Его способность спать — ключ, но мы не знаем, от какого замка. Узнай, Филип. Потому что ты — поводырь тоже. Запри нас в доме. — Конечно, она имела в виду себя и Оксану. — И наблюдай за Корнеем. Постарайся понять, зачем он здесь и как его использовать.

Ночной мотылек промелькнул в полутьме.

— Мне будет трудно без тебя, — сказал Филип тихо.

— Тетушка Камила уже не та, что прежде. Я отошла в туалет, но вместо унитаза зачем-то написала под холодильник. Очухалась со спущенными трусами посреди кухни. Так что там огромная лужа — не наступи. Когда я умывалась, из реки всплыл мой сын. Он сказал, что я могу отдохнуть. Обещал, что, если я досчитаю до ста, закрыв глаза, кошмар развеется.

Она споткнулась — Филип успел подхватить под локоть. Камила погладила его по запястью.

— Я видел жену несколько раз. Вчера ночью, войдя в ванную, я увидел не Вилму, а мою Яну. Как наяву.

Камила не удивилась:

— Сказано же в той толстой книге: и мертвые воскреснут, услышав саксофон.

— Это галлюцинации. Из-за усталости.

— Хотела бы я, чтобы Песочный человек и сомнамбулы были галлюцинациями. И мертвый Альберт, и живой ты.

— Ну спасибо…

Она зачерпнула из озера воду и ополоскала шею.

— Как получилось, что твой сын в тюрьме? Не отвечай, если не…

— Отвечу. — Камила вытерла ладонь о штаны. Посмотрела на луну — зрачки ее словно заволокло белой катарактой. — Бывает разная любовь. Спасительная, которая помогает не стать монстром. И такая, что развращает и губит. Бывает зло от недостачи любви. Может быть, Вика и этого Адамова в детстве лишали ласки? Но есть зло от переизбытка. Я слишком любила своего сына. Все ему позволяла. Если его репетитор говорил, что Макс уже полгода не посещает уроки, я врала, что он нашел другого репетитора, и не ругала за то, что он шесть месяцев тратил деньги на развлечения. Если к нам приходили гости и у них потом исчезали деньги из кошельков, я прикидывалась дурочкой и подбрасывала им в почтовые ящики в два раза больше украденной суммы. Я говорила друзьям и коллегам, какой чудесный у меня сын, пока Макс пил, приторговывал травкой и избивал свою подружку. Вот от подружки я и узнала все, чего не желала знать. Она пришла ко мне как-то — такая крошечная, беззащитная. Макс вынудил ее сделать аборт. Склонял к проституции. Он планировал стать сутенером. А я помнила мальчика, который мечтал о карьере циркового артиста.

— Ты не виновата.

— Родители виноваты всегда. Я отравила его любовью. И в тот вечер, после разговора с девочкой, которую он осквернил, я впервые ударила его — но было слишком поздно. Знаешь, что такое зло?

— Догадываюсь.

— Зло, осмысленное зло — это пошлость. Нет ничего пошлее человека, отдающего отчет своим действиям и упивающегося собственным падением. Но пошлость затягивает. И Макса затянуло. Его посадили за кражу золотых сережек. Он отнял сережки у женщины, Филип. Угрожал ножом и трогал грязными лапами ее уши. — Камила потеребила мочку. На ее изможденном лице было написано омерзение. — Галлюцинации… понятно. Но я видела моего Макса на пароме. В том самодовольном ублюдке с сигарой. И в коротышке, которому я размозжила череп. И в опьяненном безнаказанностью… как звали того наркомана? Вик, да.