Шрифт:
— Камила… — Филип привлек ее к себе. Обнял, как сестру.
— Я потеряла суть разговора, — призналась она. — Я собиралась сказать что-то умное. — Камила подняла взгляд. Внимательно присмотрелась к мужчине, обнявшему ее посреди леса. — Я.… не помню, как тебя зовут.
Сердце рухнуло куда-то вниз, в незаполняемую пустоту.
— Филип.
— Точно, — растерянно сказала она. — И правда. — Камила пошатнулась — словно откровение отняло последние силы. — Иди за наручниками… — шепнула она.
— Нет! Нет же! — Филип тряхнул ее, как соломенную куклу.
— Иди…
Вспышка озарила лицо Камилы и выгнала Луну из ее зрачков. Будто десяток прожекторов включили — ночь сгинула. Свет ударил по голове, заставил пригнуться. Озеро превратилось в зеркало, а деревья — в подобие пястных костей на рентгеновском снимке. Каждый куст, каждая травинка, каждая зазубрина на сосновом стволе — все полыхнуло: белым на черном, черным на белом. Свет заполз в дупла и уничтожил мрак. Свет проник в самые потаенные уголки леса и победил мрак. Свет влился в распахнутый рот Камилы — она кричала беззвучно, а ее горло было абажуром ярчайшей лампы, и нос стал полупрозрачным из-за избытка света в ноздрях.
Ошеломленный Филип смотрел на череп Камилы, вырисовывающийся под кожей.
«Ядерная бомба, — подумал он. — Мы в эпицентре атомного взрыва».
И свет погас.
5.9
Оксана уснула.
5.10
— Мы будем поблизости, — напутствовал Филип, застегивая молнию кофты, найденной в сарае. — Не забывайте умываться.
— Все хорошо, — сказала Оксана, поправляя волосы.
Она больше не запиналась, не грызла ногти и не расчесывала комариные укусы. То ли волшебные таблетки начисто убрали сонливость, то ли произошедшее днем, после ухода Филипа и Камилы в магазин, позволило переродиться.
А произошла любовь.
Не секс — сексом Корней занимался множество раз.
То есть и секс тоже, но не только он.
Голую и дрожащую, кожа в пупырышках, Корней занес Оксану в дом. Ее мокрые пряди пахли рекой (августом, солнцем, камышом, юностью, счастьем). Ее тяжелые груди, слишком крупные для тоненькой талии, перекатывались, жили своей жизнью. Он поймал губами светло-коричневый сосок. Там было много пупырышков по всей груди, а сосок сразу собрался, вытянулся навстречу конусом и затвердел.
— Я не хочу, — сказала Оксана, цокая от холода зубами (он напрягся). — В кровати.
— А вообще? — невпопад спросил он. Чуть не хлопнул себя по лбу от досады.
Она ответила:
— А вообще — да. Очень.
Они встали у пышущей жаром печи.
Оксана едва доставала макушкой до его ключиц.
«Такими глазами, — подумал он, умирая от нежности, — надо смотреть на цветы и звезды, а не на трупы, кровь, войну».
Он согрел ее, предварительно подержав у заслонки ладони. Чтобы ему было удобнее, она подняла к потолку руки. Налитые груди разошлись, образовав ущелье. Корней взвесил их, баюкая. Он массировал плечи, опустился на колени, чтобы отдать тепло узким бедрам. («Как же она будет рожать?» — подумал он и решил, что нормально, легко, сына и дочь.)
Они словно исполняли какой-то важный ритуал, и он действительно был важным и невероятно древним — из пещерных времен.
Серьезно и торжественно смотрела Оксана, а Корней провел языком по ее впадинкам, нарисовал линию от выпуклого лобка вверх.
Тепло обволакивало их, но дарило не отупелую истому, а силу, какой меняют направление рек.
Он оторвал Оксану от пола, она обвила его ногами.
— Я буду любить тебя, — сказала она на ухо. — Наяву и во сне.
Ее глаза косили, когда она смотрела так близко, и знание об этой особенности, детали, обезоруживало и окрыляло.
А он держал ее — не над дощатым занозистым настилом, а над пропастью, над ревущим апокалипсисом — и не отпускал.
— Мне стыдно, — произнесла Оксана у костра.
Фигуры Филипа и Камилы исчезли в темноте. Ночь гудела насекомыми, плескалась и вскрикивала припозднившейся птицей.
— За что?
— За то, что мне хорошо сейчас. Так страшно, как не было никогда. Но и хорошо.
— И мне, — признался он.
— Мы ужасные, да? Я не знаю, что случилось с моими родителями. Жива ли Василиса. Люди горели на корабле. Расстреляли дядю Альберта. Я убила одного… Но я не думаю о нем как о человеке. А что дальше? Я не вижу ничего. — Она пошевелила длинными пальцами над костром. — Но в этой ловушке, в этой чехарде кошмаров я умудрилась влюбиться.
— Послушай же и мою историю.
— Слушаю.
Она прильнула к нему — Корней поцеловал в уголок рта.
— Вот и вся история.
— Мне нравится.
Оксана провела рукой по его небритой щеке. Полноценная борода у Корнея не росла. Так, пушок, три волосинки.
— Бог, который послал тебя, — хороший Бог.
«Ты опять за свое?!» — взмолился он мысленно.
— Мне почему-то кажется, что этот Бог не успел натворить ничего дурного. Он не был безмолвным свидетелем концлагерей, геноцидов и войн. Наверное, он недавно возник и вообще не причастен к созданию людей.