Мы вышли наконец на более оживлённую улицу, в той части города, где я мог ориентироваться. Дуговые фонари горели ярко. По обеим сторонам мостовой тянулись ряды акаций. Где-то поблизости должны были находиться казармы 73-го полка.

— Куда вы нас завели? — ворчал доктор Горский. — Мы напрасно сделали крюк, я мог бы давно быть дома.

— Я ещё не собираюсь отпустить вас домой, — заметил Сольгруб. — Тут неподалёку есть кафе «Гулливер». Не разопьем ли мы ещё бутылочку коньяку?

Доктор Горский, не поинтересовавшись моим мнением, отклонил это приглашение от нашего общего имени.

— Я еду домой трамваем, — заявил он. — Да, трамваем, — продолжал он, взглянув на меня. — Я не офицер и корпоративных обязанностей не несу. Можете оставаться здесь и ждать, пока не проедет случайный фиакр.

— Пустяки, пойдём со мной, —уговаривал его инженер. — Если вам посчастливится, я обещаю вам интересное знакомство. В кафе «Гулливер» бывает мой друг Пфистерер, универсальный учёный, человек с памятью Барнума, ходячая энциклопедия, и при этом танцор, живописец, гравер, артист, бармен, меццофанти, что хотите. Виртуоз в искусстве обуздывать своих кредиторов, их у него, по меньшей мере, пятьсот.

— Спасибо, — проворчал доктор Горский, — я не переношу длинноволосых гениев.

— Мой друг Пфистерер — из породы рыжеволосых. Это как раз тот человек, который мне нужен сегодня. Идём же вместе, мне не хочется сегодня в одиночестве возвращаться домой.

Мы вошли в кафе. Это было весьма подозрительное заведение, и наш приход произвёл большое впечатление на немногочисленных гостей. Инженер был здесь, по-видимому, знаком — буфетчица приветствовала его любезно-снисходительным «Добрый вечер, доктор!»

Подошёл хмурый кельнер и спросил, чем может служить.

— Доктор Пфистерер здесь ещё? — спросил инженер.

— Как же ему уйти, — сказал кельнер, сделав жест, выразивший презрение и недоверие.

— Сколько он вам задолжал?

— Двадцать семь крон по счёту.

— Вот вам двадцать семь крон и вот вам на чай, — сказал инженер. — Где доктор Пфистерер?

— Наверху, сидит в бильярдной, как всегда, и пишет.

Долговязый, тощий, рыжий человек сидел за одним из мраморных столиков. Перед ним — наполовину выпитая бутылка пива, рюмка для яиц, служившая ему чернильницей, и кипа исписанной бумаги. Очень молоденькая девушка с выкрашенными, соломенного цвета волосами молча набивала папиросы, сидя с ним рядом. На столе против него висел приколотый кнопкою грязный, убористо исписанный карандашом клочок бумаги, при ближайшем рассмотрении оказавшийся документом большого значения: «Объявление! Нижеподписавшиеся с сожалением берут обратно обвинение в краже двух иллюстрированных журналов, выдвинутое ими против доктора Пфистерера, так как сей последний пригрозил им судебным преследованием. С совершённым почтением: стол четырех».

— Вот и он, — сказал инженер. — Добрый вечер, Пфистерер.

— Здравствуй. Не мешай, — ответил рыжий, не поднимая глаз.

— Что ты сочиняешь, если позволишь узнать?

— Диссертацию для одного молодого кретина, который тянется к докторскому диплому. Кельнер, компот из груш и кофе по-турецки а 1а Пфистерер. До одиннадцати я должен кончить.

— Дай-ка взглянуть, можно? — Инженер взял со стола один из исписанных листов. — «Пектиновые вещества и масляные гликозиды в качестве вкусовых ингредиентов наших огородных овощей…» Помилуй Бог, с каких пор ты занимаешься уже и химией?

— Столько я ещё смыслю в ней, сколько господа факультетские профессора, — пробурчал учёный муж и продолжал писать.

— Пфистерер, есть у тебя минута времени? Мне нужно получить у тебя справку.

— Валяй, но живо! Юноша придёт в одиннадцать часов за своим произведением.

— Существует ли художник, которого история живописи называет мастером Страшного суда?

— Джовансимоне Киджи, известный мастер, ученик Пьеро ди Козимо. Дальше.

— Когда жил?

— До 1520 года, во Флоренции, — невежда!

— Кончил жизнь самоубийством?

— Нет. Умер в монастыре серафических братьев. В умопомешательстве.

— В умопомешательстве, — повторил инженер.

Универсальный учёный отложил в сторону перо и поднял глаза.

Один глаз у него был стеклянный, а на правой щеке — красный лишай.

— Это все, что ты хочешь знать?

— Спасибо. Все.

— От твоего «спасибо» мне мало проку. Ты задал мне три вопроса, как Миме всеотцу Вотану. Отвечай теперь ты. Три вопроса: во-первых, есть у тебя деньги, Сольгруб?

— Твой счёт оплачен.

— Превосходно. Два остальных вопроса отпадают. Ступай своей дорогой. Я уже давно заметил, что ты постыдно перебежал на сторону имущей части человечества.

Брысь отсюда! Прочь с глаз моих!

Мы стоя выпили по рюмке коньяку.

— В умопомешательстве, — бормотал инженер. — Он сильнеё вооружён, чем я думал. В умопомешательстве! Вздор! Я участвовал в Маньчжурской войне, я не боюсь его Страшного суда.