Он показал на висевшую против нас картину. Я её до этого мгновения не замечал.

— Нет, это Ромни, — сказал снисходительно господин Альбахари. — Джордж Ромни, родившийся в Дальтоне, в Ланкашире. Портрет мисс Эвелины Локвуд. Оригинал принадлежал мне. Всего только несколько дней тому назад я продал его в Англию.

— Стало быть, копия?

— Да, превосходная работа. Не совсем закончена, некоторые части, как вы видите, набросаны только эскизно. Гениальный молодой художник, рекомендованный мне профессором академии. К сожалению, чересчур гениальный. Юноша покончил с собою.

— Покончил с собою? Здесь, у вас?

— Нет. У себя дома.

— Но работал он здесь, в этой квартире? — спросил доктор Горский. — В какой комнате? Можно это узнать?

— В моей библиотеке, — сказал, удивившись, антиквар. — Она светлее других. Окнами на юг.

— Ещё один только вопрос, господин Альбахари. Сколько времени находится ваш сын в больнице для нервных больных?

— Одиннадцать месяцев, — ответил, запинаясь, старик, вытаращив в ужасе глаза на доктора. — Отчего вы это спрашиваете?

— Я знаю, отчего спрашиваю это, господин Альбахари. Вы это сейчас узнаете. Могу я вас просить проводить нас в свою библиотеку?

Габриель Альбахари молча повёл нас в библиотеку. На пороге комнаты доктор Горский остановился.

— Чудовище! — сказал он и показал на гигантский фолиант, лежавший в фонаре на резном готическом пульте. Книги подобного формата я никогда ещё в жизни не видел. — Чудовище! Эта книга виновна в несчастье, постигшем вашего сына. Эта книга подтолкнула Ойгена Бишофа к самоубийству. Эта книга…

— Что вы, Бог с вами! — воскликнул антиквар. — Правда, он читал эту книгу, когда был у меня в последний раз. Он пришёл, чтобы просмотреть альбомы старых костюмов, но, когда я уходил, он стоял перед этим пультом. «Не стесняйся, Ойген, я иду завтракать», — сказал я, мы с ним были старые друзья, я знал его двадцать пять лет. «Если тебе что-нибудь понадобится, позвони слуге». — «Ладно», —сказал он, и с той минуты я не видел его живым, потому что, вернувшись, уже не застал его. А господин, навестивший меня три дня тому назад, сразу же попросил показать ему эту книгу, сделал из неё выписки и сказал, что вернётся.

— Он не вернулся. Не мог вернуться. Он умер в тот же вечер… Откуда у вас эта книга?

— Мой сын привёз её из Амстердама. Ради Создателя, что все это значит? Что написано в этой книге?

— Это мы теперь установим, — сказал доктор Горский и приподнял тяжёлую, с медною отделкою, крышку переплета. Феликс стоял за ним и смотрел поверх его плеча.

Географические карты! — воскликнул в изумлении доктор Горский. — «Theatrum orbis terrarum» [6] . Старый географический атлас.

— Гравированные на меди и от руки раскрашенные карты, — определил Феликс — «Domino Florentino. Ducato di Ferrara. Romagna olim Flaminia». Ничего, кроме карт. Мы ошиблись, доктор.

— Перелистывайте дальше, Феликс. «Patrimonio di San Pietro et Sabina. Regno di Napoli. Legionis regnum et Astu riarum principatus». Теперь идут испанские провинции… Стойте! Вы видите? На оборотной стороне что-то написано.

— Вы правы. По-итальянски.

— По-староитальянски. Совершенно верно. «Nel nome di Domineddio vivo, gusto е sempiterno ed al di Sui honore! Relazione dei Pompeo dei Вепе, organista e cittadino della citta di Firenze …» Феликс, это оно и есть!.. Господин Альбахари, можете вы отдать мне эту книгу?

— Возьмите её, уберите отсюда, я не могу больше видеть её.

— Да, но как мне взять её? — сказал доктор Горский.-Как унести отсюда? Мне её даже трудно поднять.

— Я пришлю сюда из лаборатории двух мускулистых молодцев, —решил Феликс — В три часа дня она будет у меня.

«…Во имя живого, вечного и справедливого Бога и во славу Его: сообщение органиста и гражданина города Флоренции Помпео деи Бене о событиях, происшедших у него на глазах в ночь накануне дня Симона и Иуды, лета от рождества Христова МОХХХII. Писано его собственной рукою.

Так как завтра мне исполнится пятьдесят лет, а дела в этом городе приняли такой оборот, при котором человек может легче расстаться с жизнью, чем он полагает, то я хочу ныне, после многих лет молчания, правдиво рассказать и записать для памяти, что произошло в ту ночь с Джовансимоне Киджи по прозвищу Каттиванца, прославленным зодчим и живописцем, которого люди называют теперь Мастером Страшного суда. Да отпустит ему Господь грехи его, как я молю его отпустить их мне и всякой твари.

В шестнадцатилетнем возрасте я избрал живопись ремеслом своим и собирался ею кормиться. И отец мой, который был ткачом шёлковых материй в городе Пизе, отдал меня в мастерскую к Томмазо Гамбарелли, и я работал с ним вместе над многими большими и прекрасными произведениями.