– Я верю, что это нужно людям, - отвечает он.
– До тех пор по крайней мере, пока выбежавший на дорогу заяц будет значить для них больше простых человечьих слов.

Мы смотрим в глаза друг другу.

Машина редактора съезжает на обочину, из нее выскакивает, размахивая венком, Сын героя. Сделав виток по серпантину дороги, мы видим сверху, как он безуспешно пытается остановить попутку. Редактор из машины не вылез.

Попутки здесь а такую погоду редки. Гололед.

– Как жить мне дальше, Пониматель?

Он улыбается и молчит. Улыбается и молчит.

Въезжаем в М. Едем мимо стелы, на которой увековечены четверо Ножкиных. У ее подножия шелестит Вечный огонь.

Мы с Понимателем смотрим в глаза друг другу.

Просторное сельское кладбище, где у каждой фамилии свой ряд.

Снег. Только к разверстой могиле протоптана дорожка.

В голубое - ни облачка - небо упираются корабельные сосны.

– Папочка, не умирай! Не умирай, папочка, я буду хорошо вести себя! Папочка!..

– Уведите ребенка!
– надрывно кричит кто-то.

И мы засыпаем могилу.

Прощай, Толя! Я не стесняюсь слез.

Обратно возвращаемся в "рафике". Пониматель сидит впереди, рядом с шофером. Вдруг кричит:

– Стой! Стой!

Выпрыгивает наружу и бежит, скользя по обочине. Останавливается, поднимает что-то. Я догадываюсь: венок.

Шурик говорит, ни к кому не обращаясь:

– У меня деньги на книжке, от отца алименты. Мать гордая была, ни копейки не истратила. Что, если я их Гале? Будет девчонке приданое, разве плохо?

– Не возьмет, - откликается Амиран.
– Но если завтра ты, успокоившись, не перерешишь, попробуй уговорить.

– И уговорю. А своим детям успею еще заработать.

– Ты детей заимей сначала, - говорит Валерия.

– Дурное дело - не хитрое. Ира, перестань плакать. Толя бы не одобрил. Давай поженимся и детей разведем. Жизнь-то не окончилась.

Шурику, большому ребенку разношерстной редакционной семьи, все сходит с рук. Шурик - он и есть Шурик.

А Пониматель срывает с венка ленту, аккуратно скатывает ее и кладет в карман, а венок швыряет что есть силы. И катится венок, бренча, - я не слышу, но мне так кажется; почему-то я вдруг думаю, что он жестяной, - и катится венок, бренча, по каменистому склону.

На въезде в город догоняем машину редактора. Ее тащит на тросе мусоровоз. Редактор и Сын героя о чем-то мирно беседуют.

– Странно, что шеф не пересел в головную машину. Начальство все-таки...
– комментирует Шурик.

– И такая мразь топчет землю!..
– думаю я о Сыне героя.

Пониматель поворачивается ко мне.

– Побереги эмоции, - говорит он, не раскрывая рта.
– Сына героя можно пожалеть: он умрет в колонии, забытый всеми. Статья, которую ты напишешь, сыграет в этом не последнюю роль. После нее все и закрутится. Его арестуют за хищение соцсобственности.

– И что, он много украл?

– Он - немного. Но его хозяева выкачали из своего треста столько, что каждой музе можно построить по дворцу.

– Зачем Сын героя приходил к Гале?

– Нервы не выдержали, да и напакостить очень хотелось. Живя в одной квартире с Ножкиными, он видел однажды, как Ира утром уходила от Толи. Галя ездила к матери.

– Вот как...

– Толя считал себя виноватым перед Ирой, но виноват он был только перед самим собой. Он любил Иру до последнего дня.

– А она?

– Не знаю. Она и сама не знала.

– Толя никогда бы не бросил больную жену. И дочь, не забывай про дочь! Дочь была для него главным в жизни!

– В том-то и дело! Ира вышла замуж, уехала, и Толя поверил, что, женившись, сумеет забыть ее. А вышло наоборот: Ира скоро вернулась, и он оказался в цугцванге, любой выход заканчивался для него тупиком. Он был силен честностью и оттого - беззащитен. Сын героя знал это лучше всех.

– Сын героя - мерзавец! Его конец справедлив!

– Это страшный конец. На его могиле не будет даже фамилии, только инвентарный номер. Он считал, что живет ради сына. Сын не приедет его хоронить.

– За что боролся, на то и напоролся. Яблочко от яблони...

– Ты ошибаешься. Его сын разыщет очевидцев гибели деда и напишет книгу о нем. Это будет честная книга. Так что ты с чистой совестью можешь похерить свой очерк. Он у тебя не получился. Не беспокойся: ничто не будет забыто, всем воздастся по заслугам.

– Ладно, похерю. И от редактора отобьюсь, он давно его жаждет прочесть.