Нитхе приходилось глядеть в глаза дракону, тонуть в зыбучих песках, сражаться с пиратами и разговаривать с ящерами. Но ей не доводилось миловаться с парнями по темным углам, как это делали ее сверстницы-гурлианки. У нее не было даже подружки, с которой можно было бы пошушукаться о коварных и загадочных мужчинах…

Поэтому Нитха так изумилась – действительно изумилась! – когда сильные руки обняли ее, стиснули, прижали локти к бокам. Улица резко ушла из-под ног, а к губам прижались наглые, жадные, горячие губы.

Щегол совсем немного приподнял Нитху, но ей показалось, что стены домов уплыли далеко вниз. И еще ей казалось, что она яростно вырывается из рук негодяя. На самом деле она разок трепыхнулась в объятиях парня, словно пойманный воробушек, и притихла.

Когда оборвалось это бесконечное мгновение и каблучки вновь цокнули об уличный булыжник, девушка не сразу выдохнула воздух: стояла и растерянно хлопала длинными ресницами… это Нитха-то!

А потом опомнилась, взвизгнула и отвесила обидчику оплеуху – неловкую, вскользь, словно и не научилась за эти годы бить жестко, в кровь.

– Сэйти архи! – взвизгнула она. – Отцу скажу, дурак!..

Каким образом можно наябедничать правителю заморской державы, что его дочь поцеловал аргосмирский уличный проходимец – этого Нитха наверняка не сумела бы объяснить. Просто выдохнула спасительное заклинание, которое в любых сомнительных случаях вертится на кончике языка любой наррабанской девушки:

«Сэйти архи! Отцу скажу!..»

Синеглазый наглец, отнюдь не устрашенный этой угрозой, расхохотался и вскинул руку в прощальном жесте.

– Сегодня ночью ты будешь мне сниться, красавица! А с утра начну мечтать о новой встрече с тобой!

И юркнул меж двух заборов – только зашуршала осенняя лебеда.

– Чтоб тебе Старая Каракатица приснилась! – крикнула ему вслед Нитха.

И тут же охнула: надо догонять напарников, пока они ее не хватились, эти глухие, слепые, глупые мальчишки, бросившие ее на милость всяких уличных хамов!

Нитха бегом кинулась вслед за друзьями, унося на губах обжигающее чудо первого поцелуя. Она неслась, не видя улицы, взбудораженная, разозленная, чувствующая себя оскверненной… и в то же время, как ни странно, чем-то ужасно довольная и гордая.

Солнце ползло к горизонту медленно, словно хотело досмотреть мрачное, буйное действо, что творилось в столице Гурлиана.

Те, кто вызвал к жизни мятеж, не добились цели – и махнули рукой на свое буйное детище. Пусть, мол, творит, что хочет.

И теперь уличная рвань выламывала окна лавок, высаживала двери домов, где надеялись поживиться. Над крышами плыли клубы дыма: поджоги устраивали не только мятежники, но кое-где даже слуги, убивавшие своих хозяев и растаскивавшие добро – мол, бунт все спишет. Указ короля Ультара, согласно которому в доме, где погиб насильственной смертью господин, должны быть казнены все до единого рабы, не соблюдался уже два столетия и был почти забыт.

Но солнцу сверху было видно, что представление движется к концу. Потому что от восточных ворот по Аргосмиру катилась на запад сила, что не чета была городской страже. Сила вливалась в улицы и переулки, словно в русла ручьев и рек, но не теряла грозного напора. Она выдавливала бунтарей все дальше к побережью, гнала их от дворца, от особняков знати. Сила не собиралась останавливаться, она чистила столицу от мятежников.

Алмазные стучались в каждый дом, именем трех правителей приказывали открывать двери – и выламывали их, если хозяева не повиновались. Воины обшаривали дворы, не пропуская ни сарая, ни погреба, заглядывали на крыши и чердаки. А потом шли дальше. Иногда натыкались на попытку сопротивления – и давили ее жестко, кроваво.

А властители дальних замков, покинувшие лагерь на Фазаньих Лугах ради удалой потехи, не утруждали себя возней в чуланах и на задних дворах. Боевые кони неспешно несли их по столице, как по захваченному вражескому городу, и все живое бежало прочь от их мечей, от тяжелых боевых топоров, от боевых цепов с шипастыми шарами на цепях.

За властителями шагали их люди – с луками и арбалетами, чтобы прикрыть хозяина от целящихся с крыш мятежников, с мечами, чтобы разделаться с увертливыми негодяями, которым удалось увернуться от удара господина.

Порой – и часто – под конские копыта подворачивался случайный прохожий, не успевший вовремя укрыться в четырех стенах. Что ж, не зря говорится: не довезешь зерно до мельницы, не обронив ни зернышка.

И лежали прямо на улицах эти потерянные зернышки мятежа – брошенные тела виноватых и невиновных. Ночью по Аргосмиру пройдут рабы-мусорщики, сложат трупы на скрипучие телеги, увезут за город, в лес, где в большом овраге получают свой последний костер бродяги, нищие, воры…

Для мусорщиков это будет щедрая ночь, богатая ночь! Завтра женщины, не дождавшиеся домой мужей, сыновей, братьев, не пожалеют денег, лишь бы им позволили взглянуть на мертвых – нет ли среди них родного человека?