– А ведь прямо про нас говорится, для нас, - сказал кто-то.

...В вагоне, возвращаясь в Лонжюмо, слушатели говорили наперебой. Возбужденные услышанным и увиденным, не могли молчать. Хотелось выложить мысли Анатолию Васильевичу. Он чувствует и переживает, как мы. Эх, жизнь! Построить бы тебя по-хорошему...

Встречая идущую со станции возбужденно шумную толпу слушателей русской школы, селяне Лонжюмо обменивались между собой: "Праздник, видно, у них, радуются. Они и в школу-то как на праздник идут".

13

Жюстен пропал. Третий день нет Жюстена. Куда он делся?

– Как вам не стыдно?
– корила Стрекоза Андрюшу и своего младшего братишку Мишеля, в общем-то ни в чем не повинного.
– Что с ним случилось? Может, болен? А может, отец стал без-ра-бот-ным?
– по слогам произнесла она устрашающее слово, известное ей из рассказов матери.

Андрей не оправдывался. Виноват, да, виноват. О Жюстене даже не вспомнил. Заядлый шахматист, разумеется, в меру своих лет и способностей, он долго не находил в Лонжюмо партнера. Случайно выяснилось, товарищ Петр, то есть Иван Дмитриевич Чугурин, смыслит в шахматах. На Андрея накатило. С утра до ночи он был околдован подготовкой к турниру. В часы, когда товарищ Петр занимался в школе, Андрей обдумывал красивые варианты шахматных партий, изобретал гениальные комбинации, ходы и однажды одержал победу. По рассеянности Чугурин дал маху, но лишь однажды, а дальше... дальше Андрей неизменно получал мат. Самолюбие его страдало. Хотя бы еще победить, один разок, чтобы доказать неслучайность первого выигрыша. Андрей жил надеждой и шахматной тренировкой, незаметно забыв о Жюстене. Но все же почему тот не приходит? Вдруг действительно что-то случилось?

– Стыдно, стыдно!
– повторила Стрекоза, гневно качнув бантом на затылке.

Охваченный раскаянием, Андрей побежал к брошенному товарищу. Был воскресный вечер, и кожевник, как обычно, сидел на табурете в тени дома, сложив на коленях тощие руки. Почему-то Андрею стало остро жаль этого раньше времени жестоко постаревшего рабочего, жаль за его одинокие сидения возле дома под вечер.

– Бонжур. Где Жюстен?
– несмело спросил Андрей.

Кожевник помолчал, жуя сморщенные тонкие губы.

– Спроси старого ворона, где выкормленный им птенец. Летает. Где? Зачем?.. Жюстену дали книгу. Мадам Надин, наша соседка, дала... Жюстен рвется к ним. Видно, колдовство какое у них, сила какая-то... Книжки их читает. Видно, мой сын задумал стать профессором, такая в его башку взбрела безумная мысль. Нам нельзя. В коллеже надо деньги платить. Профессор должен одолеть науки. У нас не выйдет. Надо платить.

– Где Жюстен?
– робко переспросил Андрюша, смущенный трудным разговором с отцом, не находя, что отвечать.

– Кто знает, где? Я немного хвораю. Мучает ломота в груди. Что будет с Жюстеном? Как думаешь, что?

– Он хороший, - почти со слезами сказал Андрей.
– Мы все его полюбили.

– Спасибо, - ответил кожевник.
– Вы приехали, неизвестные русские люди, и уезжаете, и будто бы и не было вас, а какой-то след остается... Адьё, - дрогнувшим голосом вымолвил он.

– Прощайте. Нет, не прощайте. До свидания. И пожалуйста, пожалуйста, выздоравливайте!

Андрюша побежал со всех ног, рассчитывая где-то настигнуть Жюстена. А Жюстен как раз направлялся к нему, но не обычной дорогой. Отчего-то ему взбрело в голову завернуть на Иветту. Зачем? Так, ни за чем. Тихая в невысоких, некрутых бережках, она бесшумно несла воды к устью и там не кончалась, не сливалась с чужими, принявшими ее в свои объятия водами.

Текла среди них сама по себе, оставаясь собою, помня Аонжюмо, ребячьи рыбные ловли, ныряния до дна, фырканье, хохот. Ребята Лонжюмо любили Иветту, и она их любила. Так представлялось Жюстену, и было приятно постоять на бережку, поразмышлять.

А дальше произошло неприятное. На Гран-рю возле знаменитого памятника изящному, как балетный танцор, почтальону расположились мальчишки. Едва ли они подстерегали Жюстена, просто толковали о том о сем, пока еще не решив, чем занять дальше воскресный вечер. И увидали Жюстена. Сунув руки в карманы коротких штанов, сдвинув залихватски соломенную шляпу на одно ухо, неся две толстые книги под мышкой, вышагивает вдоль Гран-рю.

Мальчишки встрепенулись.

– Куда?

– А вам что? Никуда.

Неизвестно почему Жюстен, в общем-то не дурак, повел себя довольно глупо с ребятами. Зачем было задираться? Они повскакали, воинственно его окружив.

– Задаешься?

– Ребята, он нам изменил.

– Связался с приезжим сопляком, мамашиным сыночком. Мамаша-то дама, видели ленты на шляпе?

– А наш Жюстен и растаял. Э-эх, подлиза! От своих к чужим отвалился.

– Я не подлиза. Мне от них ничего не надо. Если бы в замок к барчатам втирался, а эти... мне от них ничего. А что у него мать в шляпе, наверное, в России так заведено. Дама не дама, носи шляпу - и все. Не вру, они русские. Даже мэр про них сказал: вы, говорит, немного странные люди, немного русские чудаки.

– Хэ! Подумаешь, русские. А что за книги у тебя?

– Они мне дали, - обрадовался Жюстен переходу к мирной теме. Французский писатель Виктор Гюго сочинил. Заглавие "Отверженные". Значит, про бедняков. Буржуи своих не отвергают. А бедняки, ух, люто им. Буржуйские законы против них, работы не найдешь. Чуть что - с голодухи булку спер - тюрьма, а то каторга до смерти. Тюремщики - псы цепные. Виктор Гюго их пригвоздил. Зато Гаврош! Ну, парень, ну, парень! Оборвыш, гамен, а весельчак, а смельчак! Наш парень, будто в Лонжюмо и родился, такой наш! Про французскую Великую революцию слышали?