– А тебе кто сказал?

– Да он самый, Виктор Гюго и сказал, - любовно похлопал по обложкам книг Жюстен.

Понятно, мальчишки заинтересовались писателем Виктором Гюго. К счастью, никто не сообразил полюбопытствовать, где Жюстен раздобыл книги. Может, мадам Надин и месье Ильину было неприятно, чтобы кто-то узнал, что именно они достали Жюстену роман "Отверженные".

У этих русских, как заметил Жюстен, порядочно тайн и секретов.

– Но они хорошие люди. Все в Лонжюмо так считают. Немного чудаки, а хорошие. Когда они уедут... Они скоро уедут, - с грустью вспомнил Жюстен, - я расскажу вам всю книгу.

– Две, - поправили его.

– Две, и не об одном человеке, не думайте, что только о Гавроше, о многих замечательных людях - рабочих...

– Рабочие тоже не все замечательные, - перебили Жюстена.

– Больше замечательных, - спорил он.
– Францию Виктор Гюго насквозь знает... Мы о своем Лонжюмо столько не знаем, как он о Франции. Я вам все расскажу, у меня в голове сто картин. Ну, пока...

И мальчишки отпустили Жюстена не только без тумаков, а с любопытством и даже уважением.

Слыхали, сто картин у него в голове! Наш кюре, наверное, о царстве божьем столько не накопил.

Между тем Жюстен прибавлял и прибавлял шагу, вдруг почувствовав, как соскучился об Андрэ. И... Стрекоза выпорхнула ему навстречу, когда он не успел еще войти в двухэтажный каменный домик, где разместилась школьная столовая и общежитие для слушателей, а одну комнатку занимали Андрюша с мамой.

– Где ты пропадал? Ах, какой невоспитанный мальчик! Не предупредил и пропал!
– выговаривала Стрекоза, покачивая крылышками белого банта на затылке.

Конечно, тотчас выскочил Андрэ, и вспыхнуло бурное обсуждение романа Виктора Гюго. Русские друзья Жюстена его читали и прекрасно помнили героев, их приключения, беды и радости и, разумеется, сцены революционных боев, баррикады, пороховой дым, ужасающую ружейную и пушечную пальбу, кровавое зарево восстания над ночным Парижем. Они, Андрэ и Стрекоза, попросили Надежду Константиновну достать для Жюстена "Отверженных".

Как они все трое любили Гавроша, озорного, веселого, доброго!

Рос он без ласки, будто хилая травка, что вырастает на погребе, голодный оборвыш, а не найдешь добрее мальчишки.

Ранняя весна, вечер, порывистый ветер, черная туча ледяным ливнем заливает город, дождевые струи хлещут, как плетки. А на Гавроше поверх лохмотьев одна старенькая, неизвестно где подобранная шаленка, и ее парижский гамен отдает дрожащей от стужи нищей девчонке.

Добрый, добрый Гаврош! Смелый Гаврош! Баррикада революционеров бешеным огнем отражает наступление правительственных войск. Но патроны кончаются. И веселый оборвыш Гаврош оставляет баррикаду, чтобы у подножия ее подобрать патроны убитых врагов для своих, оборонять революцию. Вражеские пули летят в него - одна, другая, третья, а он поет озорные песенки, хохочет и как ни в чем не бывало делает свое дело, собирает патроны. Вражеские пули грозятся, гоняются за ним. Одна настигла. Еще одна. Маленький герой падает, не допев последнюю песенку.

Горько жалели Жюстен и его русские друзья Гавроша! Зачем его сразили шальные пули? Пусть бы он спасся. Зачем Виктор Гюго его не спас?

– Андрэ, ты хочешь стать героем?

– Конечно! Готов хоть сейчас. Только что нет баррикад.

Жюстен окинул его сочувственным взглядом. Слабак, даже не загорел ничуть.

– Андрэ, ешь больше. У вас вкусно кормят в вашей столовой. Один раз мадам Катрин дала мне русских щей, о-го! Я тарелку уплел, а она еще налила. Слушай, я еще расскажу про Гавроша.

– Да ведь я читал.

– Все равно. Гаврош...

– Да говори же по-русски, тебя учат русскому, хоть десять слов можешь выучить?
– прикрикнул Андрэ.

– Ладно. Ладно, десяти слов не хватит. Гаврош был проказливый, не паинька. И голодный, на рынке торговка только и гляди, чтобы не упер булку с лотка... Штаны рваные, наши господские дети из замка на шаг его к себе не пустили бы... Они буржуи. Гюго показал трактирщика Тавардье, гад, повесить мало...

– Мальчики! Гарсон!
– раздался звонкий, милый, как весенняя песенка жаворонка, голосок Стрекозы. Она успела слетать домой и вернулась с вестью, что сию минуту вся школа идет попрощаться с Иветтой. Ведь скоро, совсем скоро отъезд.

– Собрание?

– Никакого собрания. Месье Ильин сказал: "Посидим. Поговорим".

– Ура!
– во все горло завопил Андрэ, и они пошагали к Иветте, где взрослые уже сидели на бережку, беседовали.

– Сколько бы ни протопал по земле, не забыть эту весну и лето. Заряд на душе и в мозгу до скончания века, - сказал кто-то.

– Радуюсь вашему подъему, но конечной остановкой Лонжюмо не будем считать. В некотором смысле отправной станцией, да. А дел впереди уймища!
– улыбаясь, возразил Владимир Ильич.