— Говори, Паша... Тебе ведь что-то нужно?

— Бутылка.

— Ты же не пьешь? — удивился Халандовский. И тут же поправился, — Ведь ты только со мной пьешь!

— Эксперту пообещал.

— Чтобы лучше следы прочитывал?

— Совершенно верно.

— Но ведь после бутылки... Он увидит следов в два раза больше!

— На это я и надеюсь, — усмехнулся Пафнутьев.

— Куда идем, Паша?

— Когда-нибудь оглянемся.

— Оглядываться будем уже не мы, — Халандовский ленивым движением полной смуглой руки открыл тумбочку, пошарил там и поставил на стол бутылку водки, держа ее за кончик горлышка. — Одной хватит?

— Вполне, — Пафнутьев щелкнул замком потрепанного портфеля и среди бумаг аккуратно положил бутылку — чтоб не разбилась при случайном ударе, чтоб не раскололась в трамвайной толчее, чтоб цела осталась, если упадет невзначай портфель со стола, сброшенный рукой равнодушной и бестолковой. И полез в карман.

— Не надо, Паша, — остановил его Халандовский. — Ей-богу, это немного смешно.

Пафнутьев заколебался, посмотрел в тоскливые глаза Халандовского, но, пересилив что-то в себе, вынул кошелек.

— Знаешь, Аркаша, все-таки возьми. Я думаю не о твоих расходах. О себе пекусь. И в будущем я надеюсь пользоваться твоим расположением, злоупотреблять твоими возможностями и добрым отношением... А если начну слишком уж... Твое расположение пойдет на убыль. Этого я опасаюсь больше всего.

— Паша, если б ты знал, как иные пользуются моим расположением, как злоупотребляют...

— Не хочу им уподобляться.

— Как знаешь, — Халандовский все с той же ленцой взял деньги и, оказывая уважение гостю, запихнул их в раздутый кошелек. — Зайди как-нибудь, посидим... А?

— Зайду, — пообещал Пафнутьев, поднимаясь. — Обязательно зайду. Посплетничаем, о чужих женах посудачим, о дружбе и любви.

— Это всегда интересно, — ответил Халандовский. — Значит, все-таки подсунули тебе этого водителя?

— Подсунули, Аркаша.

— Но это же не твой профиль?

— В том-то и дело... Я тоже в недоумении. Словно забыв о госте, Халандовский рассеянно смотрел в окно и лицо его, усыпанное солнечными зайчиками, пробивающимися сквозь листву деревьев, казалось значительным и скорбным. Маленький вентилятор гнал струю горячего воздуха, тронутые (Сединой волосы Халандовского слегка шевелились на искусственном ветерке, полуопущенные веки создавали впечатление не то крайней усталости, не то сонливости, но Панфутьев знал — это высшая сосредоточенность.

Отрешившись от будничных подробностей, суеты, Халандовский в такие моменты проникал в суть грядущих событий. Вот он встряхнулся, поморгал глазами, вздрогнул.

— Рискуешь, Паша. Голдобов на взлете. Начальник... Народный избранник... Демократ... На митинге при массовом стечении народа сжег партийный билет, отрекся от проклятого прошлого... Метит в Москву... Обычно Голдобов не идет на крайние меры... А если он на них пошел... Ты в зоне риска, — Халандовский поднял заросший указательный палец.

В кабинете, помимо Пафнутьева, сидели еще двое следователей — у каждого небольшой столик и общий телефон. Естественно, когда они собирались вместе, работать было невозможно, поэтому все стремились поменьше бывать в кабинете, и все что можно, выполнять на стороне. Действительно, допрашивать одновременно трех человек, когда один признается, второй запирается, третий пудрит следователю мозги...

Но самым забавным в комнате были разбросанные повсюду вещественные доказательства. Новому человеку, впервые попавшему сюда, было явно не по себе, когда он видел окровавленную рубаху, свисавшую со шкафа, топор, завернутый в газету с подозрительными бурыми пятнами, затертый лифчик, давно уже пылившийся на подоконнике. В углу стоял опечатанный бидон с самогоном, у стены — радиатор с клочьями ткани и с пятнами “по виду напоминающие кровь”, как было сказано в протоколе. Тут же валялись поношенный женский сапог, пробитое цинковое ведро, самодельный нож невероятных размеров — похоже, умелец собирался сделать меч, но еще до окончания работы вынужден был пустить его в дело. На стене висел расколотый мотоциклетный шлем, из-под стола Пафнутьева торчала лошадиная нога со сбитой подковой, в шкафу на полочке лежал высохший человеческий палец, словно бы в ожидании, пока явится за ним хозяин. Все это были молчаливые свидетельства происшествий, которые расследовались хозяевами кабинета. Конечно, вещественным доказательствам положено лежать опечатанными и неприкосновенными, чтобы не видели их ни свидетели, ни потерпевшие, и не могли бы, увидев эти предметы, поправить свои показания. Но следователи даже не мечтали о других условиях, поскольку никогда других условий и не видели.

Войдя в кабинет, Пафнутьев в дальнем углу у стола увидел зареванную женщину с синяками на полной руке, а перед нею — проникновенного Дубовика, в глазах которого было столько боли и сочувствия, что любой бы разрыдался на месте женщины.

— Старик, — Дубовик оторвался от протокола, — что произошло? Каждые две минуты забегает шеф и задает один и тот же глупый вопрос — где Пафнутьев? Будто это не кабинет, а туалет... Ты бы зашел к нему, успокоил.

— Надо же, — проговорил Пафнутьев, усаживаясь за стол.

— Я сказал, что как только появишься, сразу отправляю тебя к нему... Что там случилось?

— А! — Пафнутьев махнул рукой, поставил в угол портфель, помня о его содержимом. — Прихлопнули одного... Вот и беспокоиться. Любопытно ему.

— Как, сегодня? Так ведь это... Утро!

— Жизнь, — Пафнутьев развел руками. Что-то заставило его замолчать и вовсе не женщина была тому причиной. Обычно они и при посторонних могли обменяться незначащими подробностями. Но сегодня, едва он заговорил об убийстве, возник в памяти настораживающий мохнатый палец Халандовского.