Выйдя из затемненного двора на залитую солнцем улицу, Пафнутьев невольно зажмурился, привыкая к свету и зною, а заметив телефонную будку, направился к ней. Она стояла на самом солнцепеке и была настолько раскалена, что к ней нельзя было притронуться. Но автомат, как ни странно, работал и Пафнутьеву удалось связаться с прокуратурой.

— Леонард Леонидович? — почтительно произнес он, узнав голос Анцыферова. — Рад приветствовать вас в столь солнечный день! Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете?

— Кончай трепаться. Что у тебя?

— Первые поиски и находки. Первые просьбы, Леонард..

— Слушаю тебя! Говори быстрее, у меня мало времени!

— Надо бы срочно установить прослушивание домашнего телефона Пахомовых. Прямо сейчас, Леонард.

— А основания? И потом — зачем? Что это даст?

— Дело в том, что сегодня, может быть, даже в ближайший час или два, жене Пахомова будет звонить Голдобов.

— Выразить соболезнование?

— Возможно. Но он, как мне кажется, скажет и нечто существенное.

— Павел! Причем здесь Голдобов? Он за тысячи километров, ведь не будешь же ты утверждать, что...

— Именно это я и буду утверждать, — твердо сказал Пафнутьев. — Пахомов, расстрелянный сегодня утром в центре города, долгие годы был не просто водителем Голдобова, но и его доверенным лицом, человеком, который знает все его тайные и явные деяния. А жена Пахомова, краса и гордость Управления торговли, была, как многие утверждают, любовницей Голдобова.

— И ты этому веришь? — рассмеялся Анцыферов, но как-то напряженно. — Надеюсь, ты не считаешь, что Голдобов стрелял из Сочи, да так метко, что...

— Остановись, Леонард. Ты поступишь так, как считаешь нужным. В течение ближайшего часа будет звонок от Голдобова. И я вполне официально прошу тебя установить прослушивание. Ты отказываешь мне, я правильно понимаю?

— Нет. Не отказываю. Но мне нужны основания. Откуда тебе известно, что такой звонок последует?

— Откуда? — Пафнутьев хихикнул в трубку. — Я только что разговаривал с Голдобовым. И он твердо заверил меня, что позвонит.

— Что?! Ты разговаривал с Голдобовым? Зачем?

Как?

— По телефону, Леонард. По телефону. Междугородному.

— И что он сказал? — каким-то смазанным голосом спросил прокурор, и Пафнутьев догадался, — в кабинете еще кто-то есть.

— Знаешь, привета он тебе не передавал, пренебрег, хотя, возможно, ты огорчишься. А в остальном все нормально. Чувствует себя неплохо, загорел, посвежел. Скоро собирается вернуться. Очень опечалился, узнав о смерти Пахомова.

— Павел, то о чем ты просишь, я не могу решить походя, между прочим. Такие вещи требуют серьезных и обоснованных... Обоснований.

— Обоснованных обоснований? — переспросил Пафнутьев. — Леонард, ты выражаешься с каждым днем все изысканнее. — Тебя кто-то смущает в кабинете. Но я заканчиваю. И хочу повторить... Совершено убийство. Через час в телефонном разговоре будут обсуждаться подробности преступления. А ты, прокурор, не желаешь эти подробности знать. По каким-то своим, очевидно, уважительным причинам. Отныне я не очень в тебе уверен, Леонард. Следовательно, отныне и ты не можешь быть вполне уверен во мне. Согласен?

— Павел, послушай меня... Голдобов — не тот человек, с которым можно вести себя столь... Бесцеремонно.

— Я ничего не говорю о Голдобове. Я говорю о телефоне Пахомова, убитого сегодня утром в двух шагах от прокуратуры, — отчеканил Пафнутьев. И повесил трубку. И подумал: “Анцыферов допустил ошибку, Анцыферов засветился."

Из раскаленной будки Пафнутьев вышел с облегчением. У него не возникло ни огорчения, ни досады после разговора с прокурором. Конечно, Голдобов мог сказать нечто существенное, как-то определить свою роль в происшедших событиях, могла раскрыться и Лариса. Но досады не было. Прокурор подтвердил, что надеяться на него не надо, что Пафнутьев в одиночестве. И все, что он подумал плохого о начальстве, — справедливо. Его расчеты верны, а это приятно само по себе.

Увидев в тени большого тополя бочку с квасом, Пафнутьев, не раздумывая, стал в очередь. Ему нужно было осмотреться, а очередь подходила для этого, как нельзя лучше. И опять он не ошибся — обладатель желтых туфель стоял у табачного киоска. Теперь Пафнутьев мог рассмотреть его подробнее. Пиджак светло-серый, в легкую клетку. Рубашка голубая, воротничок действительно четкий, поскольку новый. Короткая стрижка.. “В наше время это говорит о том, что парень не чуждается спорта, а поскольку фигура его не отличается атлетическими излишествами, то спортом он увлекается скорее всего бойцовским. Осторожнее с ним надо. Подойти поговорить? Не получится. Он решений не принимает. Откровенничать не станет. Его задание простое, как пареная репа — проследить, знать мой сегодняшний день, чтобы оценить мои успехи, если таковые появятся. Охотиться на меня рано, я не представляю пока никакой опасности. Я управляем, я под контролем, я хмырь поганый... Ладно, пусть так. Но что делать? Не заметить? Это тоже ход, и неплохой. Не заметить, когда замечаешь, не понимать, когда все прекрасно понимаешь, ничего не предпринимать, когда все на изготовке..."