— Нет. Про него и про нее молчат все, с кем я встречался… Я опрашивал и здесь, в Риме, и в Швейцарии, но все словно дали подписку не разглашать тайну…

— А что?! Они дали такую подписку, уж поверьте мне, дали, поди не дай… Эти сволочи умеют брать подписки… Добром, угрозой, кушем… Купят дом — вот тебе в обмен и подписка…

— Кого вы имеете в виду? — спросил Степанов. — Руиджи?

— Конечно.

— Но он женат на ее сестре…

— Ее пристрастили к марихуане… Все сделает за одну затяжку… Хотя сейчас, наверно, перешла на героин… Она ж, как и Франческа, была девушка с окраины… Сестра стала зарабатывать, а Софи ничего не интересовало, лишь бы покейфовать, купить машину, переселиться в район особняков… Если б за душой у нее была страсть, увлечение, тогда одно дело, а она всего-навсего оказалась сестрой гения…

— Вы начали говорить о друге Франчески…

— Да, я сбиваюсь, когда вспоминаю тот ужасный день… Пальцы холодеют… Как у старика… И внутри все трясется… Ее другом был Фредди Тибс, журналист из Лондона… Он потом спился, не уверен, жив ли еще… Никто не знает о том, что произошло в тот вечер на съемке, только Руиджи знает, главный оператор Эусебио и я, потому что мы снимали эту сцену втроем, всех остальных из павильона удалили, такое было условие… Но они что-то ей дали в кофе, какое-то лекарство, нет, нет, не Руиджи, он ведь поначалу сам чуть не сошел с ума… Франческу пригласили на ужин перед съемкой… Чезаре и какой-то его приятель, кажется, адвокат…

— Ферручи? — уточнил Степанов.

— Не знаю. Я не знаю его имени, — раздраженно повторил Роберто. — Какое это имеет значение?

— Имеет. Очень большое. Вы его видели в лицо?

— Видел. Когда Чезаре и этот адвокат привезли Франческу на съемку… Понимаете, она не была пьяна, она очень серьезно относилась к профессии, но она была не в себе: глаза горят, как-то нервно смеется, движения резкие…

— Погодите… Вы сможете опознать того, второго, который был с Чезаре, если вам покажут его фотографию?

— Смогу. Но не стану. Да, я мразь, трус, все верно… Но я не пойду на драку, это бесполезно.

— Я пойду, — сказал Степанов. — Я старый и потом иностранец, мне терять нечего, вы хоть для меня-то опознайте, ладно?

— Ладно, — как-то сломавшись, тихо ответил Роберто и посмотрел на шумную римскую улицу, что вела к вокзалу; они сидели у окна в маленькой траттории и пили кофе одну чашку за другой; хозяин был турок, варил по стамбульскому рецепту, очень вкусно.

— Я начинаю догадываться, что случилось, — сказал Степанов. — Чезаре присутствовал при съемке?

— Он вошел, когда все началось… Тот тип, который должен был с ней лежать под простыней, был действительно сексуальный маньяк, а ее они напичкали каким-то зельем или еще чем, это я вам говорю точно, иначе объяснить нельзя… Руиджи закричал, мол, надо прервать работу, а Чезаре шепнул что-то оператору Эусебио, и тот продолжал крутить мотор, Руиджи снова крикнул «стоп», но Чезаре и ему сказал что-то… Нет, я знаю, что он им сказал, потому что мне он тоже шепнул: «Сынок, так надо, а тебе я кладу в карман двадцать пять тысяч долларов…» И положил их мне в карман… А я взял… Вот так-то… Назавтра Франческа потребовала, чтобы тот кусок пленки сожгли; она приехала в павильон желтая, совершенно больная, с огромными синяками под глазами… На съемке-то после она уснула, и не думаю, чтобы помнила то, что было, я ж говорю, они ее чем-то накачали, пообещали, что эпизод будет в рамках приличия, не хуже, чем в «Калигуле» или «Эммануэле», мы же просто-напросто сняли все от начала и до конца, а она выходила замуж за Фредди… Понятно? «Неуравновешенность, артистическая натура…» Вздор мерзавцев, которые знают правду… Они считали, что ее можно купить за миллион, и ошиблись в расчетах…

— Убили, опасаясь разоблачения, или она застрелилась?

— Застрелилась… Вообще-то они ее застрелили накануне, на съемках или еще раньше, когда Дон Баллоне подсчитывал, какой будет профит с этой сцены… Им же было плевать на нее, какое им дело до человека, если можно взять сто миллионов… Я ведь взял двадцать пять тысяч…

— Зачем же тогда они устроили катастрофу Руиджи, когда тот ехал на процесс?

— А потому что Руиджи стал словно сумасшедший после того, как она застрелилась… Он избил Чезаре, он бил его в кабинете, сломал ему нос… А тот даже не вызвал полицию; Руиджи связали наши осветители и пожарники… Его перекупили в госпитале… Два месяца он был при смерти, не мог говорить, думали, что навсегда уже парализован… Вот так, Степанов… А вы говорите, сюжет о том, как шлепнули миллионера… Да черт с ними, с этими миллионерами… Вот сюжет, но разве хватит у вас сердца снять его и написать?… У меня нет…

— Пленка цела? — спросил Степанов. — С теми кадрами?

— Не знаю…

— Можете узнать?

— Зачем?

— Чтобы отомстить…

— Я же сказал, в это дело я не вхожу, я дерьмо, нет мне прощения…

— Так вас никто и не приглашает в это дело… Помочь-то самому себе, чтоб не так было грустно доживать, неужели не хотите?

— Вы очень страшно сказали: доживать… Что ж, я узнаю… А как можно отомстить, имея на руках ту пленку?

— Это мое дело, Роберто, вы же не хотите лезть в драку…

— Едем, — Роберто поднялся, положил на стол мятую купюру, сказал официанту, что сдачи не надо, и суетливо пошел к выходу.

Через час он передал Степанову ролик.

— Это все, что осталось… Там было пятьсот метров… Их нет… А здесь срезки… Но, если вы когда-нибудь кому-нибудь скажете, что я вам их передал, мои дети проклянут вас…

— Сколько их?

— Трое. А последний родился через полгода после гибели Франчески, только поэтому я и предал ее, взял те иудины деньги…