— Зачем вы говорите мне обо всем этом? — снова откашлялся Степанов.

— Затем, что я назову имя человека, заинтересованного в устранении Леопольдо Грацио, а вы повремените начинать против меня бучу в прессе, если все-таки намерены ее учинить. Вернетесь в Россию, пожалуйста, а сейчас подождите…

— Так кому же выгодно было устранить Грацио?

— Ферручи полагает, что в этом был заинтересован мистер Дигон, потому что его «Континентл фуд» была бы разорена, сделай Грацио в Гаривасе то, что он намерен был сделать. Убыток, который причинили бы предприятию мистера Дигона, мы подсчитали: сто сорок миллионов долларов. Согласитесь, это деньги.

— Я могу сослаться на ваши показания?

— Господин Степанов, я отношусь к вам с уважением, как к серьезному противнику, не надо впадать в пропагандистскую трясучку. Если мы заключим джентльменское соглашение, я передам вам несколько страниц из секретной стенограммы совещания людей Дигона и Фрица Труссена с Леопольдо Грацио в Лондоне за пять дней до трагедии, разыгравшейся в номере покойного… У нас есть подходы к его личному секретарю фрау Дорн, только поэтому мы и стали обладателями документа, проливающего свет на все дело…

— Лыско вывели из-за этого?

— Видимо. Но, как вы понимаете, он не был ключевой фигурой. Убрали, чтобы не мешал схватке гигантов.

— Леопольдо Грацио убил Витторио?

— Возможно, — кивнул Дон Баллоне. — Иначе люди Дигона так не взволновались бы после заявления инспектора Шора. Итак, господин Степанов, я внес свое предложение, слово за вами…

Через десять минут после того, как Дон Валлоне церемонно раскланялся со Степановым, он был уже на вилле, принадлежавшей Хасану Ареджи, состоявшему на связи с контактом резидента ЦРУ Джона Хофа.

Дон Валлоне выпил грог, грея пальцы о горячий бокал, и только после этого сказал:

— Можете звонить вашему другу… Думаю, человек, интересующий его, поверил мне.

25.10.83 (9 часов 01 минута)

Пришли меньше половины журналистов из тех, кого обзвонила Мари.

Она сидела рядом со Степановым в баре Пресс-центра; лицо до того уставшее, с нездоровой желтизной, что Степанову было тяжко на нее смотреть.

Он понимал, что затея ее бесполезна; наивно думать, что здешние асы журналистики во всем поверят ей и ему, во всем с ними согласятся, напечатают в своих газетах и журналах то, что они намерены сейчас рассказать им.

За много лет, проведенных за рубежом, Степанов в какой-то мере изучил механику здешней газетно-журнальной политики.

Он не закрывал глаза на трудности, с которыми ему приходилось сталкиваться дома в журналах, издательствах, на киностудиях. Неверно было бы говорить, что перестраховка и некомпетентность редактуры не задевала его. Годы научили его выдержке, умению биться за свое, объяснять свою позицию и в конце концов печатать то, что он, как гражданин, считал нужным печатать.

Здесь, на Западе, журналиста никто не ограничивал в резкости выражений, но сама структура печати строилась по жесточайшему образу и подобию футбольной команды; хозяин издания подбирал игроков для себя и под себя; допускались самые полярные точки зрения по форме, однако же в узловых вопросах царствовало тотальное подчинение слову или даже невысказанному мнению тренера, то есть владельца предприятия.

Да, абсолютная свобода, но в тех рамках, которые заранее определены боссом и добровольно приняты игроками; всякое отклонение карается штрафом, а он, в отличие от нашего, российского, окончателен и обжалованию не подлежит; потеря работы — самое страшное наказание.

Ситуация сейчас была такой, что поддержка — да еще со слов красного литератора и левой журналистки — компании против тех, кто готовил события в Гаривасе, была просто-напросто нереальна, поскольку Вашингтон явно определил свою позицию. Правительства и бизнес Западной Европы отдавали себе отчет в том, что портить отношения с североатлантическим партнером из-за страны, которая не входила в сферы их геополитического интереса, не перспективно и рискованно; нефть Саудовской Аравии и эмиратов надежно контролирует дядя Сэм, союзническая неверность легко карается стремительным ростом цен на бензин, а это крах, ибо практической философией Западной Европы стали скорости в небе и на автомагистралях, вне и без которых невозможен бизнес.

Тем не менее, отказать Мари или объяснить, как пойдет дело на пресс-конференции, созванной ею, он считал невозможным, опять-таки проецируя на нее свое отношение к дочери, которую трудно убедить словом; новое поколение чтит свой собственный опыт, если только умные воспитатели не смогли заложить с раннего детства вдумчивое (отнюдь не слепое) отношение к родительскому авторитету.

— Мало людей, — шепнула Мари. — Будем начинать? Или отменим?

— Как знаете…

— Если б знала… Теперь только понимаю, что ничего не понимаю.