– Простите меня, пожалуйства, - говорила она, подражая хорошей девочке.
– Я исправлюсь.

– Понятно, что исправишься, - хохотнул легковерный.
– Скажи, зачем травить, когда можно подарить в хорошие руки?

– Я понимаю, что сволочь, - без слез всхлипывала она.
– Но Леша не хотел отдавать. Если котенка подарить, он бы обвинил меня.

– Некрасиво как-то, - обронил задумчивый.
– Впрочем, некрасивые поступки вытекают из некрасивой жизни. Очень скучный закон. А сын на отца похож?

– Чем?
– не поняла Ольга Николаевна.

– Да всем.

– Чем-то похож, но не всем, - говорила она.
– Но ходят одинаково, и говорят одинаково, и спят. Бред несу. Они по-разному, конечно же, спят и ходят, и тем более говорят - по-разному, но что-то общее есть. Трудноуловимое, но заставляющее говорить о сходстве там, где им и не пахнет. Запутано говорю?

– Да все ясно, - сказал понятливый.
– Все очевидно. Так бывает. А друзья у Леши водились?

– Как у всякого обычного человека, - не поняла она.
– Имелись у него друзья в детстве, в юности, потом. Он ведь нормальный человек.

– А что-нибудь яркое помнишь из его жизни?

– Не могу сразу сообразить. Было, конечно, яркое. Только сразу не вспоминается.

– А скандалы можешь описать?

– Нет. Их-то зачем помнить?

– Не знаю. Может быть, для коллекции. Ругалась с ним?

– Все ругаются.

– Брось ты. Я на близкого человека ни разу не кричал. Голос не поднимется. Убить вот могу, близкого в том числе. А ругаться не могу. А ты ругалась. Помнишь хоть, чего с Лешей не делили?

– Да хорошо мы жили. Спорили только по пустякам.

– У вас все пустяки, - обвинительно сказал сильный.
– У вас ничего серьезного. Человек по жизни на херню запрограммирован, а у вас пустяки. Вы даже не осознаете, что люди на что-то запрограммированы. Вообще людей не осознаете. Да ведь?

– Я исправлюсь, - клялась Ольга Николаевна, искренне подражая маленькой девочке.

– Да поздно, мать вашу!
– взвился безумный.

– Успокойся, - посоветовал мужчина в черном костюме, отрывая взгляд от бумаг.
– В конце концов, не наши проблемы.

– Да там ошибка, - убежденно говорил клетчатый.

– Там не ошибка, - ответил бумаголюбец.
– Там все правильно. Там ошибок в принципе не бывает. Тебе надо просто работать, а не увлекаться эмоциями. Тебе не надо показывать себя и учить людей жизни, то и другое просто смешно. Надо что-то делать и параллельно думать. Я посмотрел все бумаги, относящиеся к жизни Смурнова: школьные сочинения, институтские рефераты, два рассказика, пара писем, рисунки, черновики, медицинскую карточку. Там тоже ничего. Но на этом следствие не кончается.

– Да посмотрите на него, - доказывал свое клетчатый.

– Я смотрю, но не вижу, - признался начальник.
– Значит, плохо смотрю.

– Может быть, следственный эксперимент?

– Да ну его, - отмахнулся грузный.
– Перед нами лежит человеческая жизнь. Целиком, понимаешь? Все эксперименты уже содержатся в ней. Надо просто что-то достать, извлечь, уцепится.

– Но ведь это однозначная жизнь, - спорил настойчивый.

Ольга Николаевна смотрела на них в боязливом непонимании. Австралия в ее глазах постепенно потухла, и осталась только сжатое немолодое существо, пришедшие в мир женщиной, познавшее мужчин, воспитавшее сына, попавшее в холодный зал заседаний.

– Это неоднозначная жизнь, - с тенью раздражения сказал грузный. Иначе нам делать нечего. Все решилось бы на другом уровне.

– Вы о чем?
– сбивчиво подал голос Смурнов.

– О тебе, - сказал грузный, открыто и не мигая изучая его глаза.

– Со мной что-то сделают?
– в сотый раз спросил он.

– С тобой что-то сделают, - подтвердил главный.

– Я умоляю вас, объясните. Где я? Зачем? И самое главное, зачем со мной что-то делать?

– Сколько вопросов-то, я шизею, - удовлетворенно произнес клетчатый.

– Знаешь, Смурнов, - грузно сказал второй, - зачем тебе что-то знать? Ну вот смотри, ты жил жил в конкретное время в конкретном месте, Россия второй половины двадцатого века. Что ты знал о времени и месте, в котором жил? Толком - ничего. Ты так же не знал, где ты жил, зачем и кто тебя окружает. Между тем ты как-то жил. И как тебе представлялось, жил единственно верным способом. Потому что верный-то способ всегда один, и если ты знаешь более верный способ - им и живешь. Так вот, ничего ты не знал и знать не хотел. А сейчас вдруг прорезалось желание познавать. Вот я и спрашиваю: а на хрена тебе? Ответь, Смурнов. Я прошу.