– Дерьмо, полное дерьмо, - долдонил свое настойчивый.

– Работать надо.

– Ну разумеется, я стараюсь, - оправдывался ловкий.
– Только достало меня в дерьме-то.

Грузный посмотрел на него, и разговорчивый замолчал. Как хорошо, подумал Смурнов, успевший возненавидеть клетчатого. Как хорошо, что на каждого крутого бывает покруче, вот и на оборзюгу нашлись. Почувствовал, улыбнулся и снова сжался в комок слабых застывших мышц.

– Кто там?
– спросил грузный.

Он извлекал из папки потрепаные листки и пропечатанные на

сиящей бумаге таблицы.

– Смурнова Ольга Николаевна, - поделился клетчатый.

Ввели мать. Почему-то выглядела сороколетней, хотя всегда казалась старее правды. Маленькая и блеклая, хоть и моложе на пятнадцать зим.

Серебряная бляха изощрялся в усмешке. Ольга Смурнова боязливо оглядала зал и меленькими шажками поплыла к трибуне. Прислонилась к ней и посмотрела в упор на Лешу. По щеке прокатилась бессильная капелька.

– Ты не дури, - напутствовал ее грузный.
– Будешь плакать, на цепь посадим. И вон тот кабан оттрахает тебя извращенным способом. А не оттрахает, так прибьет. Лады?

– Хорошо, - всхлипнула женщина.

– Хорошо, что оттрахает?
– хохотнул внушительный.
– Думаешь, приятно получится? Не дождешься, дурочка. Он тебя сразу прибьет. У него инструкция такая.

– Не надо.

А грузный хохотал, как буйнопомешанный.

– Побеседуй, - попросил он клетчатого, раскидав перед собой бумаги гигантским пасьянсом.

– Почему не разрешала сыну гулять поздно вечером?
– нехотя спросил подчиненный.

– Так ведь поздно, - оправдывалась она.

– А другие гуляли, ничего, - гнул свое надоедливый.

– Это другие дети, - твердо сказала женщина.
– А я боялась за своего сына.

– А зачем боялась?

– Вы бесчувственный!
– выпалила она.
– Каждая нормальная мать боится за своего сына. И волнуется, и тревожится, и не спит ночами, если тот не дома.

– На хрен тревожиться?
– удивился знающий.
– На хрен вообще переживать за судьбу близких людей? Им что, от этого лучше? Или вам лучше? Кому лучше, ты мне скажи?

– Материнский инстинкт, - талдычила свое Ольга Николаевна, нескромно пустив слезу.

– Вот хреномуть, - вздыхал самоуверенный.
– Вы же ему заботой делали хуже. Это же лишняя опека. Это тепличные условия. В таких условиям жизнестойкость не вырастает. Вы зла хотели сыну? Отсутствия жизнестойкости?

– Нет, - растерянно рыдала женщина.
– Я хотела, чтобы у Леши все было как у людей. Нормальная работа, нормальная семья.

– Ох уж вы мне, - вздохнул привередливый.
– Нормальное вам подай. Ненормального надо хотеть, ясно? Великого и прекрасного. Великой работы! Прекрасной семьи! И быть достойным такой семьи и такой работы. И тогда нормально. А вам нормальное подай, вот и живете поэтому ненормально.

– Я как лучше хотела, - твердила Смурнова-мать.
– И все хорошо было. С подонками Леша не общался, воровать не научили, пьяницей не стал. Школу кончил на четверки с пятерками. С первого раза в институт поступил, в тот, что выбрал. Получил нормальный диплом, устроился на работу. Платили не много, но ведь платили. Да, я понимаю, семейная жизнь не сложилась, но здесь-то Леша не виноват, просто нашел себе какую-то идиотку. Ну бросила его, потому что не понимала. Только жизнь ведь начинается только. Станет еще начальником отдела, найдет себе хорошую девушку. На свете столько женщин, Леша ведь с любой уживется. Он ведь не бич, не пьяница, скромный, заботливый. Золото, а не муж, только его почему-то не замечают. Он ведь не наглый, я ему нахальство не прививала. Он добрый, тихий, ранимый. Его понять надо. Рано или поздно полюбят, поженятся, заведут детей.

Клетчатый запрокинул голову и зверино захохотал.

– Ну убиенно, ну не могу, - орал он в потолок.
– Детей, говоришь? Золото, говоришь? Ну ошизеть, бля.

Грузный не выдержал серьезной маски лица и тоже грянул искренним смехом. Не верилось, что такой внушительный человек может так прозрачно смеяться. Так смеются дети или хорошие люди.

Левосторонний вежливо подхихикивал. Получалось у молодого да белобрысого, старался, видать.

Из президиума волна веселья выкатилась в зал. Вежливо подхихикивал каждый: и бляха, и писарь, и неведомые статисты, одним словом, все. За исключением, конечно, насупленного Алексея Михайловича. Хотел подхихикнуть из вежливости, но опомился: неужели над родной матерью? Смешок придержал, только губы выкривил.

– Скажите-ка, Ольга Николаевна, - попросил клетчато-хохотистый, часто Леша с вами спорил в детские годы?

– Да нет, - сказала она.
– Леша был добрый мальчик. Мать слушался, с хулиганьем не общался.

– Ну ладно, - поскучнел работящий, - ну ладно... А таланты какие в детстве имел?

– Рисовал. В шахматы играл.

– Хорошо рисовал-то?

– Нормально. Только бросил потом.

– А чего бросил?

– Скучно, говорит.

– А до чего в шахматы доигрался?

– Он непрофессионально играл. В четвертом классе сдал на третий разряд, а выше не получилось. Тоже бросил, когда подрос. Правда, играл за команду школы и института. Там больше некому было, а Леша очень дисциплинированный: сказали надо - значит, надо.