–  Богу богово, - пробурчал он, кивая на угол, в котором скучало деревянное божество, отдаленно напоминавшее Диониса.

О’Шипки снял свою широкополую агентурную шляпу и небрежно поприветствовал идола. Густодрин, румяный и черный, наливал из бочонка в большую ребристую кружку.

–  Не мое дело, - просипел он мрачно.
– Но зная вас… Видите вон того малого, в малом же зале? Он выпил лишку и похвалялся, будто уложил на обе лопатки самого А. Келли.

–  Теперь я О’Шипки, - поправил его О’Шипки, надевая шляпу на место одной рукой и размахивая новым паспортом - другой.
– Где, вы говорите, он расселся?

Табурет умел вращаться. О’Шипки дернул тазом и сразу увидел недавнюю мишень. Перед несостоявшейся жертвой стоял пустой кубический стакан, чем-то похожий на своего опустошителя.

–  Выкинуть его, мистер?
– Густодрин оперся лапами о стойку.
– Тем более что он все уже выпил и больше не просит.

–  Я сам, - болотные глаза О’Шипки налились кровью. Побагровело и все остальное лицо, так что веснушки потонули в насыщенной краске.

Он сполз с табурета и направился к обидчику, поигрывая увесистой кружкой. Жертва поджидала его с безмятежным и уверенным видом. Казалось, что она слушает канарейку, которая глупо распевала в позолоченной клетке.

Густодрин, предчувствуя драку и относясь к ней со всей серьезностью, выбрался в зал и набросил на клетку черную шаль.

–  Гляди, как безумный, - проворчал он.
– Спать, Паваротти, спать!

О’Шипки подсел к столику.

–  Так это вы, - отметил он с расстановкой, и в трех его бесцветных словах уместился длинный и страшный приговор.

–  У вас феноменальная память на лица, - отозвался бывший клиент. О’Шипки с отвращением рассматривал его личико: бледное, гладкое, с хрящеватым носом и без подбородка. Там, где должен был находиться подбородок, располагался сразу кадык. Но телом тип был сущая кубышка.

–  У нас с вами есть одно незаконченное дельце, - О’Шипки состроил любезную физиономию и сунул руку в карман.

–  Забудем!
– Жертва, видя, что вот-вот произойдет непоправимое, быстро выложила на стол пеструю карточку.
– Есть другое дельце, гораздо более важное.

О’Шипки уставился на карточку, узнавая счастливый билет.

–  Вы хотите сказать…

–  Именно, сударь. Нам с вами предстоит совместное путешествие в Центр Роста. Ваш начальник принес мне подобающие извинения, после чего поставил в известность о принятых мерах. Вы едете на остров… а посему разрешите представиться: Шаттен-младший, в девятом поколении эмиграции.

О’Шипки впился в кружку и осушил ее на треть.

–  Это ничего не меняет, - возразил он хрипло.
– Мне наплевать, куда вы там навострились. Вы испортили мне репутацию. Вы опоганили мой послужной список.

–  Как и вы мне, - отпарировал Шаттен.
– Я служу в Бюро Перфекционизма, в обиходе - Бюро Совершенства. Я в чине ревизора. Поэтому, когда я вернулся к ним без котелка и был вынужден объяснять, что вы сбили его вторым выстрелом… Короче говоря, этот котелок мне не простили. У нас, знаете ли, очень строгие порядки. Малейший промах может стоить сотруднику места, и рекомендации окажутся самыми скверными. Но я не слишком расстраиваюсь, ведь Центр Роста - это совсем неплохо, верно? При всех издержках и риске… - Он икнул и перекрестился, творя солнцеворот.
– Извиняюсь. Мне, короче говоря, повезло.

Густодрин, топоча ножищами и размахивая ручищами, подошел ближе. Он внимательно прислушивался и был явно разочарован тем, что бой обращался в мираж. Но стоило ему услышать про Центр Роста, как он сразу пришел в неукротимое возбуждение:

–  Вы едете в Центр!
– воскликнул он, и даже голос его утратил обычную сиплость, сделавшись звонким и звучным. Из-под черной шали пискнуло в знак одобрения состоявшейся вокальной трансформации.
– Ах!
– Густодрин воздел ручищи к прокопченному потолку.
– Как бы я хотел там оказаться, господа!

О’Шипки снова отхлебнул из кружки:

–  Бросьте, Густодрин. Там готовят на полубогов. К чему вам это?

–  Так хочется же!
– жарко выдохнул трактирщик.
– Чем я не Геркулес? И потом - я столько всего слышал! Это чудесное, замечательное место! Сплошная романтика!

–  Что это вы слышали?
– удивился крысиный Шаттен.
– Посетившие Центр соблюдают обет молчания.

Густодрин осклабился, на пол капнуло:

–  Разве? Шила в мешке не утаишь. Да мне, господа, много и не нужно. Центр Роста - загадочное место. Никто не знает, где он находится, но все могут туда попасть. Не станете же вы утверждать, будто этой информации недостаточно, чтобы воспылать романтическими надеждами, которых, поверьте, хватает в сей грубой, заскорузлой душе…

Он грохнул себя кулаком в грудь. Посетители молчали, не зная, что ему ответить. Густодрин сгреб свою бороду в кулак и заискивающе спросил:

–  Вы, часом, не слышали, кто у них бог?

–  Абрахам Маслоу, - сказал Шаттен-младший.

–  Ах, славно!
– воскликнул счастливый Густодрин.
– Погодите, погодите секундочку… Я запишу.

Он выдернул из вазочки дешевую салфетку, достал из-за уха карандаш и записал имя.

–  Тоже из ваших?
– негромко осведомился у Шаттена О’Шипки, подобревший от выпитого.