По дороге он понемногу оттаял. Сообщил даже, что передал мой привет матери. И как это её обрадовало. Все это он высказал сурово, без эмоций, как и подобает мужчине. И, как ни банально это звучит, я в нем увидел себя. Еще, вспомнив себя в его возрасте, я подумал, что у меня-то не было кумира, мужчины, которому я хотел бы подражать. Киношные герои не в счет.

Я положил ему руку на плечо.

– Где ты живешь? Далеко?

– Да вон в том соседнем доме.

– Вот что, Павел. Сейчас в магазин зайдем, а потом к тебе в гости. Приглашаешь в гости? Мы ненадолго.

– Конечно. Только...

– Мама дома?

– Дома.

– Вот мы ей и сделаем сюрприз. Все время хотел твою маму повидать, мы ведь выросли вместе.

Мальчишка был рад, я видел. И я понимал, как может ему запомниться мой визит. Время много не потеряю, решил я.

В магазине я быстро выбрал модель телефона помощнее. Мне тут же в кассе демонстративно подсчитали, сколько я должен заплатить рублей вместо двухсот двадцати условных единиц и взяли, однако, доллары. Аппарат и чек сунули в пакет.

Пашка проводил меня и в продовольственный магазин. Я купил коробку конфет, торт, килограмм апельсинов и бутылку шампанского.

– Пошли к маме. Она рада будет?

– Конечно!
– едва не возмущенно вскинулся он.

Я, однако, не был так уверен. Но ради пацана надо было идти. Я видел, как тревожно и радостно сияло его лицо.

Он что-то уронил по дороге. Шарик. Быстро поднял.

– Что это?
– поинтересовался я.

– Так, ничего, - он странно смутился.

– А все-таки? Можно посмотреть?

Поколебавшись, он протянул мне предмет. Стеклянный шарик сантиметров трех в диаметре с наплавленными внутри звездочками.

– Красиво, - сказал я.
– Для чего он?

Пашка внимательно посмотрел на меня.

– Это мой талисман. Он меня не раз выручал. С детства, - серьезно добавил он.

– Хорошая вещь, - похвалил я.
– У меня такого не было никогда.

Я благоговейно отдал ему сей талисман.

Однако мы пришли.

По стандартно-пустому, стандартно-вонючему подъезду, разрисованному по стенам первобытно-стилизованными изображениями женских плодородных форм и родственно-ритуальных слов (все многократно замазывалось и тут же мистически проступало вновь), мы поднялись на второй этаж.

– Вспомнил, - сообщил я Пашке.
– Я здесь уже был. Мама твоя здесь и жила. А где твои дедушка и бабушка?

– Умерли. Мы с ней вдвоем живем.

– Ну, пришли, - сказал я.
– Звони.

Дверь открылась. Женщина, стоявшая у входа, мало напоминала Лещиху. На улице я бы её не узнал. Но все же что-то смутно знакомое проглядывало сквозь обрюзгшие, оплывшие черты. И мое узнавание отразилось в её чертах: она медлено, словно протестуя или прикрываясь, вытянула ладонь.

– Нет!.. Лютый!
– сказала она так, словно увидела привидение.

Этого мне ещё не хватало.

– Ма!
– воскликнул Пашка, тревожно переводя взгляд с меня на мать. Это Оборотень! Фролов. Я же рассказывал.

– Оборотень!
– выдохнула Лещиха.
– Оборотень!.. А я испугалась, - с облегчением сказала она.
– Открываю, а тут... Я как раз вспоминала... После того, как мне Паша сказал, - кивнула она на своего сына.

– Ма! Чего ты не впускаешь? Дядя Иван в гости пришел.

– Ох, заходите, конечно...

Через обрубок коридора - "обувь не снимать, не снимать!" - прошли в убогую комнату.

Я огляделся. Старые, кое-где отстающие обои, продавленный диван, кровать, небрежно застланная, стол, с подсыхающими объедками, и - Лещиха, располневшая, рыхлая. Волосы у нее, кстати, были совсем светлые, выкрашенные в цвет соломы, очень короткие.

– Иван! Ваня! Мне Паша говорил, что ты приехал, но я не думала, так неожиданно, - говорила она, тяжело дыша и вдруг прикрикнула на сына.
– А ты чего?.. Ты почему не предупредил?

И лицо было раскрашено с какой-то небрежной яркостью... Но мокрая полоска, - след не удержавшейся на виске капли пота, - разъевшая розовый слой, но дрожащие, густые от краски ресницы, и размазалась резкая граница помады на изгибе губы... На ней был ситцевый, застиранный домашний халатик, из которого вырастали уже теряющие упругость конечности, а в углу, на гладильной доске, где ожидал раскаленный утюг, навзничь лежало выходное платье.

– Ну что, узнаешь?
– сказала она, и поспешно добавила.
– Я сейчас только переоденусь. Я мигом.

Она неловко подхватила платье и ушла в ванную. Однокомнатная квартира, нищета родного угла...

– Пашка! Давай стол освобождай, пока мама переодевается.

Мальчишка суетливо кинулся к столу, что-то схватил, что-то уронил, однако, подбадриваемый мною, справился, и когда Лена вошла, на столе красовался торт, в вазе лежали апельсины, а коробка конфет и шампанское дополняли праздник нашей странной встречи.