– Скоро, скоро буду, - ответил я ей и приказал: - Соедини меня с Ильей.

– Щас. А у нас тут такое!.. Соединяю.

Илья поднял трубку.

– Ало!

– Илья! Это я, Фролов. Я хотел...

– Иван!
– перебил он меня. В голосе чувствовалась некоторая нервозность.
– Иван! Что ты там творишь? Сегодня утром звонили из администрации. Ты что, не понимаешь, чем это может кончиться? Мне прямо сказали, что если ты немедленно не вернешься, будут применены адекватные меры.

Я понял, что в его голосе звучала не нервозность, а то, чего раньше не слыхивал от своего всегда спокойного зама: злоба.

– Остынь!
– приказал я.

– Как же остыть, когда нас прихлопнут, как мух! Мне дали время до завтрашнего полудня. И звонить ты должен отсюда, из Москвы. В противном случае, нами немедленно займутся.

– Я говорю, остынь! До завтра ещё есть время. Кто звонил? Салимханов или Кузнецов?

– Кузнецов.

– Это хуже, но не смертельно. На всякий случай, подготовься к экстренной эвакуации. Ну, сам знаешь. Завтра я тебе позвоню. Или сам приеду. Давай. До завтра.

Он положил трубку. Ловкач внимательно смотрел на меня.

– Значит, телефончик не даешь?
– спросил я.

Он мигнул и напряженное выражение сошло с его лица.

– Нет, конечно, я же материально отвечаю.

– А я тебе залог дам. До завтра.

Он вновь мигнул, и я уже прятал телефон.

– Вот тебе пятьсот долларов в залог. Если я потеряю твой телефон, доллары твои. Если завтра возвращаю телефон в целости и сохраности, твои здесь только двести баксов.

Конечно, согласился. Что ему ещё оставалось?..

Седьмой час.

Я сел в машину, и скоро Ловкач, в нерешительности смотрящий мне вслед, уменьшился и исчез за поворотом.

Через десять минут я уже вбегал на четвертый этаж к Тане. Странное чувство ощущал я к этой девушке, чувство, которого я ранее никогда не испытывал. Казалось, что у меня внутри появился какой-то сильный источник, который разливал тепло по телу, как только я видел её, думал о ней, или стремился к ней, как сейчас.

И это было приятное чувство...

ГЛАВА 22

В ГОСТЯХ У ЛЕЩИХИ

Я был дома. Дом там, откуда тебе не хочется уходить. Дом - это стены и люди, без которых, конечно, о стенах и говорить не стоит. И ещё запахи, которые не замечаешь, но если где в другом месте или в другой обстановке учуешь, сразу отзываешься душой.

Впрочем, в данный момент пахло очень даже явственно и столь восхитительно, что меня, словно веревкой, потянуло на кухню. На сковороде что-то шипело, шкворчало и подпрыгивало; мясо и где-то еще, я чуял, жаренная картошка, а на столе соленые огурчики, какой-то салат, и рядом Таня, на свое убийственное платье надевшая белоснежный фартучек с кружавчиками.

От всего этого божественного вида у меня, видимо, стало глупое лицо. Во всяком случае, Таня не выдержала, рассмеялась.

– Садись, Аника-воин. Уже все готово.

Таня достала из холодильника запотевшую бутылку водки.

И это было хорошо!

Странно, но нигде и никогда я не чувствовал такого уюта, как здесь. Вечер подрумянил небо, и желто-оранжевые косые лучи, попеременно отражающиеся от окон противоположного дома, обливали нас обоих светом и теплом. И, как это бывало со мной, - очень редко, но в этот раз глубже, чем когда-либо, - я внезапно почувствовал, погружаясь в это золотистое вечернее марево, странность жизни, странность её волшебства, будто на миг все кусочки мозаичных проявлений сложились в сезамное заклятие, и медленно открылись тяжелые глухие врата неведомых, затаившихся до поры пещер души. Совсем близко - рукой дотронуться - её нежно-розовое лицо и прозрачное сияние синих глаз, когда она окидывала меня ласкающим быстрым взором. Говорили же мы о всяких мелочах и лишь для того, чтобы вообще говорить. Ужин закончили черным кофе. Наливая себе вторую чашку, Таня сказала:

– Когда я была девочкой, для меня сама мысль заманить тебя к себе вот так, наедине, казалась из области грез.

– Тогда никто не мог бы заподозрить тебя в таких девчоночьих мыслях.

– Мы, женщины, в любом возрасте можем вас обмануть. Во всяком случае, скрыть мысли.

– Так ли?

– Уверяю тебя. Как быстро течет время. Я отлично помню, как бегала за тобой и хотела играть вместе с вами. Только иногда игры у вас были страшными. Особенно, когда появлялся Лютый. Ты казался и был добрее. И знаешь, когда Лютый делал вид, будто собирается снять с меня скальп, или резать ремни из кожи моей спины, или загонять иголки под ногти - а ведь он это мог и кое-что делал - я была согласна. Глупый детский мазохизм, но вы были такие сильные...

Она улыбнулась, глядя куда-то далеко в прошлое затуманенным взором, а я чувствовал, как поднимается во мне волна глухого недоумения.

– Неужели ты до сих пор веришь в существование Лютого?
– я старался, чтобы голос не выдал то, что я чувствовал, и мне это удалось.

– Конечно, - она недоуменно взглянула на меня.
– Ты опять?

– Что?
– переспросил я.

– Неужели ты серьезно? Конечно, был Лютый, и был ты. Мы всегда думали, что это у тебя бзик на личной почве. Ты так яростно отбивался от его существования, что мы решили: это из-за твоего отца.