Жена с ужасом смотрела, как он ловит у мелкого берега усатых тварей длиною сантиметра три, возится с проводами, сидит босой, часами что-то измеряет.

"Не что-то, а активность метаболизма по их дыханию. Сюда в воду запускаем гаммаруса. И в зависимости от того, сколько тот съел кислорода, меняется сила тока... В данном случае уменьшается".

"Господи, и здесь?! Поручил бы студентам, лаборантам..."

"Ну чего ты дуешься?
– ухватив в кулак нос, виновато ухмылялся Алексей Александрович.
– Или боишься? Это ж маленькая креветка. На него большая рыба ловится. Вершина пищевой пирамиды.
– И, отворачиваясь, бормотал, машинально объясняя, как студентке: - Гаммарусы едят диаптомусов, диаптомусы - дафнию, а дафния ест водоросли. А трава синтезирует биомассу, где и происходит чудо фотосинтеза..."

Бронислава слушала его, кривясь. Правда, она здесь все же позагорала и покупалась, вода в озере такая соленая, что можно лежать на ней, не шевеля руками и ногами. Говорят, такое море в Израиле. Но комары, но страх, что ночью к их палатке кто-то подойдет, а Алексей Александрович даже ружья с собой не взял, да и нет у него ружья...

Через три дня вернулись в город, и он снова с утра до ночи в лаборатории.

Ни один эксперимент, еще недавно радовавший его, не казался интересным - ни управляемое культивирование биомассы на огромных скоростях, о чем писал даже западный журнал "Science", ни создание светящейся кишечной палочки (как воскликнул залетный итальянец из Миланского университета: "Мам-ма миа! Скоро и наше дерьмо будет светиться?!"), ни выращивание особых бактерий, питающихся электричеством (для обогащения бедных руд), - ничто...

И все равно он сидел как прикованный под стеклянным деревом биостенда, который, подрагивая прозрачными пальчиками и визжа моторчиками, сопел и гнал в слив, в "урожай", килограммы дрожжей, пожирая бросовые парафины, привезенные с нефтяных скважин...

"Во мне кончилась страсть к работе. Дело даже не в крохотной зарплате. Просто поделками заниматься тошно, а денег на фундаментальные исследования все равно не дают..."

Летом от него ушли сразу трое научных сотрудников: угрюмый Миша Махмутов, с памятью, как у компьютера, - в охрану филиала "Альфа-банка"; другой, Вася Бурлак, со своими старенькими "Жигулями" двинул на извоз; третий, Роальд Разин, взяв туристическую путевку, полетел в Канаду с решением остаться. И вот уже прислал по электронной почте письмо: "Свет в конце туннеля блеснул. А о тебе все знают. Кстати, много бывших наших. Но занимаются чистой биологией. Все помешались на клонировании..."

"Может, не поздно переменить темы? Бросить все - и начать вторую жизнь? Академик Соболев уверял, что я гений. Хо-хо, парниша!"

Нет, его здесь многое держит намертво. И в двух словах не объяснить, что именно. Или все же уехать к чертовой матери?

4

Бронислава действительно все лето промучилась, после работы долгими вечерами куковала дома. Сына Митьку отправили в лагерь (теперь, слава богу, снова открылись детские лагеря, правда, за деньги), и ей не с кем было поговорить: подруги кто в Испании, кто в Сочи. А когда наступил сентябрь, и вовсе расхотелось их видеть - они-то найдут, что рассказать, а она?

Про свекровь-старуху? Которая все время постится: то мяса ей нельзя, то сыру-молока ей нельзя, а то даже яблок! Утром долго не выходит к завтраку - молится, вечером программу "Время" послушает - и снова молится. И чего она молится, вчерашняя коммунистка?! Слышно, шуршит какими-то бумажками, все бубнит и бубнит.

На днях Броня пришла домой, а по полу везде брызги воды... С потолка накапало? Нет, потолок сух. Наконец, увидев у старухи на подоконнике бутылочку из-под "Пепси" с бесцветной жидкостью, догадалась - свекровь принесла из церкви святой воды и окропила жилплощадь... Зачем?! Что, тут черти завелись? Или она, Броня, ей чем-то не угодила? Она насильно подталкивает старухе сливочное масло:

– Мама, ешь.

– Спасибо.

– Что спасибо? Ешь! Хочешь, сама намажу?

– У меня пост.

– Ну с конфетами пей.

– Спасибо. Сладкое тоже нельзя.

– Ты же сахар кладешь?
– ярится Бронислава.
– Почему?!

– В конфеты сливки кладут...

Бронислава терпела до сегодняшнего дня, но дальше никак! Старуха, наверное, ненавидит ее. Рассказала бы что-нибудь! Говорят, когда-то была боевая женщина. Но теперь молчит целыми днями, шмыг-шмыг, шурк-шурк мимо. Конечно, ненавидит. Не хочет разговаривать...

Не раз, прибежав поздно вечером к мужу в лабораторию, Броня жаловалась:

– Мне одной тяжело. А подруг позову - она осуждает.

– Осуждает? Почему так думаешь?

– Уставится из угла... и молчит... А то всё молится и молится...

– И хорошо, - не отрываясь от мерцающего монитора компьютера, начинал бормотать муж.
– Это, конечно, имеет смысл, если точно кто-то слышит наши молитвы... А если ничего этого нет, налицо процесс самовнушения: что нас как бы слышат, и потому нельзя преступить светлые заповеди, завещанные...

Бронислава, гневно смеясь, хлопала его по худой спине:

– Ну хватит! Идем!

Алексей Александрович выключал свет, и они уходили в центр города, слонялись там, как примерные супруги, машинально глядя на красочные витрины новых бутиков. В непогасшем вечернем небе, пролетая, мигали красными лампочками самолеты, с тополей и берез каркали, сердясь на прохожих, вороны - где-то здесь под кустами скверика их толстые и еще неловкие детки...

Но вот явилась осень, а настроение у мужа не стало лучше, и Броня уж подумала: не замешана ли здесь какая-нибудь аспирантка или лаборантка? Однажды специально подкараулила на улице Кукушкина: