– И со Старосельской больше не встречались? – спросил я.

– А зачем? – искренне удивился Сапего. – Вмешиваться в ваши московские дела я не собираюсь. Тем более, чего уж греха таить, мне и раньше милитаристские интонации у Леры были несимпатичны.

– Какие-какие интонации? – переспросил я.

– Ну, понимаете, когда человек слишком громко кричит, что будет отстаивать свои идеалы с оружием в руках, его как-то сразу хочется обойти стороной. Неизвестно, как там выйдет с идеалами, а вот что тебя шальной пулей может зацепить – это вполне возможно. Мы с Андроном ее предупреждали, что все эти зажигательные речи добром не кончатся. И, судя по вашему визиту, мы оказались правы…

– Скажите, Андрей Юрьевич, – небрежно и как бы мимоходом спросил я у Сапеги. – А что, эти разговоры об оружии имели какую-то реальную основу?

– Надеюсь, что нет, – развел руками Сапего. – Как говорится, бодливой корове бог рог не дает. Лера близорука и, по-моему, даже пневматической винтовки в руках не держала. Разве что в детстве. Да и не стал бы никто из нас ее учить стрелять. И уж, конечно, Андрон к своему маузеру ее и близко не подпускал…

Ну и работнички, нехорошо подумал я о своих коллегах из бывшего Пятого управления: в досье на Андрона Воскресенского ни о каком маузере сказано не было!

– Андрон, вы говорите? – быстро, чтобы не потерять инициативы, спросил я. – Так что же, у господина Воскресенского был пистолет?

Сапего состроил кислую гримасу.

– М-да, старею, – пробурчал он. – Разболтался. Всякие навыки общения с ГБ потерял, куда это годится?

– Никуда, – поддакнул я. – Вы должны все отрицать, даже свое имя. Ну, так как же с маузером?

Сапего объяснил:

– Сболтнул я, конечно, зря, но с маузером все законно. Это семейная реликвия. Наградной пистолет. Подарок Воскресенскому-старшему от маршала Ворошилова. С таким, доложу я вам, на теракт идти бессмысленно: он ни в одной сумочке не поместится.

Это уж мы сами разберемся, что и куда поместится, подумал я, а вслух сказал:

– И последний вопрос. Только не удивляйтесь. Скажите, кто из членов Дем.Альянса по имени Андрей разделял спорные, с вашей точки зрения, взгляды Валерии Старосельской? В том числе и на утверждение идеалов с оружием в руках.

– Только не я! – с ходу произнес Сапего. Потом, подумав, спросил недоуменно: – А почему по имени Андрей?

– Так надо, – ответил я строго. – Считайте, что проверяем сегодня на букву А.

Сапего задумался, зашевелил губами.

– У нас-то и Андреев в Дем.Альянсе было немного… Может быть, Трахтенберг? Очень шумный парень. Николашин – тот поскромнее держался. Кстати, Николашин тоже Андрей, но это вряд ли то, что вам надо. Скорее все-таки Трахтенберг. Поговорите с ним. Только, конечно, без ссылок на меня.

– А Колокольцев? – спросил я.

– Не помню такого, – проговорил Сапего. – Правда, с молодежью-то я не очень знакомился, сторонился самых крикунов.

– Ага, – согласно кивнул я. – Они были крикуны, Лера все больше насчет вооруженных идеалов, а вы – за независимость Украины. Пестрая компания. Ну так потому он и альянс, да еще демократический. Я правильно рассуждаю?

Сапего снова рассердился, и теперь, кажется, уже не на шутку. Я случайно задел самое дорогое.

– Вы злоупотребили моим гостеприимством. – Хозяин квартиры посмотрел на меня злыми глазами. – Вы запугали, меня, а теперь еще и издеваетесь? Я этого так не оставлю. Все, никаких вопросов! Только в присутствии посла и с переводчиком!

Я тут же откланялся, боясь, что сейчас он перейдет на иностранный украинский язык, и мне впрямь не обойтись без переводчика. Хорошо, что Сапегин отпечаток на фотографии у меня уже имелся.

Выйдя на улицу, я глотнул свежего воздуха, залез в машину и стал решать, что делать дальше. Время было уже позднее для визитов, хотя, с другой стороны, по крайней мере один визит лучше до завтра не откладывать. Я открыл свою карту и посмотрел, как лучше проехать к дому господина Воскресенского – единственного Андрона среди всех Андреев.

Говорят, знаменитый Фридрих Барбаросса никогда не показывал врагам спины. Эту истину я однажды почерпнул из отрывного календаря и с тех пор предпочитал никогда не пренебрегать заветами рыжебородого полководца. Но в данном случае пришлось сделать исключение: даже Барбароссе, я думаю, не удалось бы одновременно спасаться бегством, вести непринужденный репортаж в прямом эфире и вместе с тем не выглядеть смешным в глазах противника. Я предпочел выбрать первых два условия из трех возможных: пусть посмеются, если сумеют. Нашей четверке, например, точно уж было не до смеха. С одной стороны подступали оскорбленные соколы, ведомые толстощеким вождем с нашлепкой. С другой стороны угрожающе приближалась команда вышибал самой «Вишенки». Да и все прочие обитатели игорного зала, пока еще сидевшие на своих местах, могли в любую секунду повскакивать со своих мест и оскорбить нас действием. Оставалось только одно. Не дожидаться, пока замкнется круг, и прорываться к выходу. К выходу, который сейчас для нас был уже не там, где вход, – дорога через кухню была надежно перекрыта.

Хорошо еще, что нашей маленькой команде довольно часто приходилось куда-то прорываться, и порядок действий был отработан до мелочей. Вот и сейчас наша четверка на ходу перестроилась клином. На острие клина несся Журавлев, с угрожающим видом размахивая раструбом направленного микрофона. Сооружение это было довольно хлипкое и чрезвычайно бесполезное в драке. Зато внешне данная конструкция очень была похожа на американский стингер – каким его показывают в кино. Для правдоподобия Журавлев в свое время приклепал к кожуху микрофона нечто напоминающее мушку, и с тех пор это психологическое оружие действовало безотказно. Люди очень зримо представляли себе прямое попадание ракеты и шарахались в разные стороны. Только гораздо позднее, когда мы уже успевали промчаться, все вокруг начинали соображать, что стингер никак не входит в комплект оборудования телевизионщиков и, скорее всего, это вовсе не ракетная установка…