По балаклавским склонам, на высоте двухсот метров над уровнем моря, шел бой. Вправо от наших моряков безбрежной полосой цвета синей стали лежало Черное море вплоть до самой Турции. Веселые дель­фины, наплевав на войну, гнали рыбу с моря, то ныряли, то выскакива­ли, показывая из воды блестящую скользкую спину с черным острым плавником. Влево по крутизне спускались зеленые виноградники и ти­хие домики греческих рыбаков. А прямо, под ногами, у бухты высилось уже осиротевшее белое здание водолазного техникума. На берегу у самой воды лежал по-прежнему облепленный чайками старинный ржавый котел легендарного «Черного принца».

С тоской смотрели уходящие на родную бухту. Давно ли здесь, при­дя на ботах с моря, поднимались они по козьей тропке на скалы, распуги­вая разомлевших от зноя быстрых ящериц с изумрудными глазами. Слу­шали, как с тихим треском распускались темно-синие крымские фиалки, и легкие распирал чудесный воздух, который хочется пить без конца. Вечером снизу на скалы неслышными кругами шли потоки нагретого за день воздуха, ласково гладили лицо, плечи, руки и грудь.

Теперь обрывы дымили от разрывных пуль и камни с шумом осы­пались в отвесную бездну... Во главе своих питомцев уходил Дед – Шпакович, поминутно оглядываясь на дорогую его сердцу Бала­клаву – колыбель ЭПРОНа. Боты везли сваленное наспех водолаз­ное имущество. С курсантами шел и врач Павловский. Взгляд его случайно упал на пустую пузатую бутыль, взятую кем-то на память о первом подводном кладе, найденном курсантами в бухте. Полунасмеш­ливо и полупечально Павловский прочитал по-латыни оду Горация, строчки из его второго послания к Мунацию Планку:

И перевел:

В конце жаркого южного дня 1921 года на пригорке возле Воронцовского дворца, откуда так хорошо виден простор Черного моря, стоял капитан дальнего плавания Балашов и, глядя на гавань Одесского пор­та, думал о затонувшем «Пеликане».

Год назад из Одессы бежали белогвардейцы. Баржи с цветным металлом, снятыми с заводов станками, военные суда и пароходы, пол­ные награбленного имущества, тащили они за собой. Поспешно отступая, они затопили подводную лодку «Пеликан» нарочно при самом выходе из гавани, и она преградила проход судам. Только метровый слой воды покрывал ее стальную рубку. Вот уже год корабли с малой осадкой каж­дый раз задевают килями «Пеликан», а глубокосидящие коверкают себе борта и пропарывают днище.

Энергичный Балашов первым предложил поднять «Пеликана», но не получил поддержки. Большевики видели в нем человека дореволю­ционного. В каюте капитана висели иконы, перед праздниками он зажи­гал лампады. А портовые чиновники, осевшие здесь с царских времен, наоборот, считали большевиком Балашова и препятствовали ему во всех начинаниях.

Несмотря на странности, капитан, отдавший флоту всю свою жизнь, был горячим патриотом родины. Его глубоко волновала судьба потоп­ленных русских кораблей. Не жалея сил, на свои средства он взялся поднимать «Пеликана» способом коффердам, по которому надо заде­лать все отверстия в лодке и накачать внутрь воздух, который ее под­нимет.

Капитан закрыл, по возможности герметично, верхнюю часть лодки, помпами начал откачивать воду из корпуса. Все, казалось, проделано правильно, но «Пеликан» не всплыл. Срочно нужны были водолазы и технические средства для тщательного обследования низа подводной лодки. Балашов обратился к руководителям Одесского порта.

– Ничем не можем помочь, – отвечали капитану. – Достаточно убедителен ваш неудачный подъем.

Балашов горячо спорил, доказывал возможность подъема, но порто­вые бюрократы не стали с ним даже разговаривать.

Обо всем этом с горечью и вспоминал Балашов.

Еще три года пролежал «Пеликан» на дне гавани, и в начале 1924 года порт решил взорвать его на металл. Но погубить подводную лодку помешал прибывший из Севастополя ЭПРОН – маленькая, неизвестная тогда Экспедиция подводных работ особого назначения, орга­низованная председателем ВЧК Феликсом Эдмундовичем Дзержинским. Существовала она всего год, разыскивая возле Балаклавы английское судно «Черный принц», затонувший, как говорили, с грузом золота, и поднимала разное имущество, оставшееся после ухода белогвардейцев на дне Севастопольской бухты.

На эпроновцев в Одессе посмотрели недоверчиво. Начальник от­ряда капитан Антон Никитич Григорьев обратился в порт за плавсредствами.

– Кто вас послал? – спросил его ответственный работник порта.

– ЭПРОН.

Портовик пожал плечами и сказал:

– Простите, я старый одессит, но что-то не слышал о товарище Эпроне. Скажите, пожалуйста, где этот товарищ живет, кем работает, какой из себя? Может быть, я припомню.

– Черномор Балаклавович Эпрон, – пошутил Григорьев, – посе­лился в Одессе недавно.

Служащий удивился.

– Он что, иностранец?

– Нет, наш товарищ, из Балаклавы.

– С частным лицом разговаривать не будем!

– Но этот товарищ – советская судоподъемная организация.

– А справка имеется?

Григорьев предъявил справку. Но порт все равно не выделил ничего, даже в аренду. ЭПРОНу сулили только неудачи. Единственным челове­ком в Одессе, который горячо поддержал молодую экспедицию, был капитан Балашов.