Шрифт:
И всегда вовремя доставляли продукты. Юша как-то ухитрялся заранее приготовить пайки. Садился на корточки, как турок, и раздавал нам сразу, за душу не тянул. Очень экономный был, каждым граммом хлеба дорожил. Однажды я выпустил «Боевой листок» для водолазов, а Клепиков наклеил его мякишем хлеба на рубку бота. Юша как рассвирепеет! Отодрал мякиш и положил в карман. Пришлось Клепикову гвоздиком прибивать листок.
Получаем мы с Курсом и Коркиным у Юши дополнительный паек. Его давали тем, кто работал под водой. Береговой был почти вдвое меньше. Один из водолазных старшин увидел и говорит: «Ишь ты, на суше сидят, а будто под воду спускаются».
И верно, Ющенко назначил меня экспедитором: следить за отправкой ботов, а еще двоих ослабленных – стоять на сигналах у водолазов. «Подкормитесь, – говорит, – а то под снаряжением упадете. Поправитесь, снова будете в воду ходить».
И сейчас Ющенко набросился на старшину, который нам сделал замечание: «Неужели ты не видишь, что люди чуть живы? Стыдно!» – «Да я так, пошутил!» – оправдывается тот.
Но я уже не мог стерпеть этого и сразу заявил, что буду работать водолазом.
– Ладно, – говорит Ющенко, – а сегодня с вечера пойдешь на водный пост дежурить с Виноградовым.
Ночью у нас выставлялись плавучие посты посреди озера, чтобы следить за концами нитки, которые подвешивались на понтоны. Холодища, зуб на зуб не попадает. Виноградов из фанеры будочку сделал, хоть от ветра укрыться, и дал мне свою телогрейку. А вдалеке другой понтончик. Там боцман Ворошин и водолаз Буслаев.
Погода испортилась. На Ладоге она меняется внезапно. Озеро рассвирепело. Бури тут дай боже! Кто испытал, тот может себе представить, что это такое. Вода хлещет, заливает нас. Площадка на понтоне всего два метра. Вцепились мы намертво в деревянный настил. Оглохли от воя ветра и от гула трубы, которая бьет о днище, как в барабан. Светопреставление! Волны такие, что немыслимо прийти и снять нас отсюда. А катер у нас единственный, что в аренду у рыбаков взяли, да и тот еле живой.
Но на рассвете, видим, подходит катер. На нем самый молодой моторист отряда Вася. Весь в масле, с головы до ног. Рассказывает, что Буслаева и Ворошина успели забрать, а наш понтончик отнесло, не нашли в темноте. И больше никто не решился за нами выходить, расшибет. А Вася рискнул. «Дойду», – говорит. По дороге вражеские истребители его обстреляли. Множество дырок от пуль, и поручни у судна перебиты. Он мог бы вернуться, никто бы не осудил. Но говорит: «Знал, что ждете, замерзаете, и пошел». Шторм бушевал еще три дня и две ночи. Погибли бы мы. Вот он какой оказался, наш моторист Вася!
Когда озеро утихло, глядим, а понтончики наши на грунте лежат разбитые и нитки под водой. Все расшвыряло. По многу часов не выходили водолазы с грунта, разыскивали трубы. Снова все концы сваривали и на стыки муфты накладывали. И вот уже кран держит готовую нитку в воздухе, приготовился спускать на дно. «Самолет!» – кричат. И сбросили трубу в воду, а то фашисты разглядят. Кран быстро прижался к берегу. А я на боту стою, в полном водолазном снаряжении, с разводным ключом, чтобы под водой затянуть болты на креплениях. Неприятельский бомбовоз от Осиновца летит, а два наших ястребка преследуют его. Фашист не успел там сбросить бомбы и разрядился, чуть не долетев до нас. Бот резко покачнуло, я растянулся на палубе, и не подняться.
Водолаз Егоров, прозванный Чапаем за длинные усы и веселый характер, сказал:
– Подыши-ка воздухом, я за тебя схожу.
Но я преодолел слабость, встал и сам спустился. Трудно было, но старался не отстать от других.
Вечером Чапай принес на старухину плиту ладожских окуней, оглушенных вражеской бомбой. В первый раз наварили свежей ухи, целый бак. Желающих оказалось больше, чем рыбы. Каждому досталось по половинке окунька. Зато жидкости от ухи было вволю. «Пейте, – говорил Чапай, – Ладожское озеро не убудет».
В середине июня наши водолазы уже подходили с трубой к другому берегу. К этому времени и мы, трое слабых, окрепли, работали наравне со всеми. Хотя времени было в обрез, Ющенко посылал по очереди водолазов собирать щавель – добавок к пайку.
Однажды ползу я по зеленой траве, разомлевший от аромата летней земли, а в фуражку собираю сочные листья щавеля. И вдруг передо мной собака. Настоящая! Уши торчком, шерсть взъерошенная, на впалых боках репейник налип. А в глазах у нее такое...
В Ленинграде давно уже не было собак. Рассматриваю я эту живую диковину, а она бочком, бочком от меня – и скрылась в лесу. Долго лежал я неподвижно с полными слез глазами. Даже про щавель забыл.
– Ну, посылать тебя не стоило. Мало принес, – говорит Чапай.
Я рассказал ему о встрече. Он задумался. Кстати, Чапай был страстным охотником.
– Даже зверь чует недоброе, – произнес он. – Эх, ты, проклятый фашист! Все испоганил! Ну, недолго здесь ему ходить. Отольется за наши беды!
Наконец последний отрезок нитки проложили мы у Лиднево, на другом берегу. Опробовали. Сначала воду пустили, потом нефть, под давлением двадцать атмосфер. Не держит нитка напора. Где-то повреждение. Разделили водолазов на четыре участка, по всей длине нефтепровода, искать разрыв. Ющенко говорит: