Шрифт:
Ушел он, а мы с Колей зацепились за бревно и поплыли. Боль в ноге страшная. Хотели рану перевязать в воде – никак не удается, бревно скользкое. А гитлеровцы бьют по зарослям, думают, что мы на прежнем месте.
Выбрались наконец на берег. Кадурин меня поддерживает. Смотрим, Забейко сидит в воде. «Свои не подпускают, – говорит, – за неприятеля приняли». И действительно, только мы вышли к нашим окопам на передовой, как врежут из станкового пулемета – головы не дают поднять.
Обычно, когда разведчики уходят, все воинские части и дозоры предупреждаются: на таком-то участке действуют разведчики. А мы обязаны были вернуться на катере совсем в другом месте. Здесь нас не ждали, потому и встретили так неприветливо.
Кадурин и Забейко перетащили меня в рыбачий канальчик, встали во весь рост и подняли руки вверх. Тут нас и взяли в плен наши солдаты. Повели на командный пункт. А навстречу начальник опергруппы дорогу переходит. «Вот, – говорим, – наш капитан».
– Товарищ капитан, это ваши люди?
А нас разве узнаешь. Смотреть страшно: гидрокомбинезоны разодраны, гимнастерки без рукавов, мокрые, распухшие.
Капитан пригляделся к нам:
– Это же «гуси-лебеди»! Но что за вид?
Он сразу посадил нас в машину и отправил в штаб. Доложили мы там обстоятельно о прибрежной разведке, и наши батареи точно ударили по гитлеровским укреплениям: за оскверненный Петергоф! За срубленные рощи! За умолкнувшие фонтаны!
3. Снегурочки
А с наступлением зимы «гуси-лебеди» превратились в «снегурочек». Высматривали движение неприятельских частей по линии Володарка – Стрельна – Петергоф. С ночи ложились в мешки на лед, метрах в трехстах от вражеского берега. Надевали белые халаты с блестками. Сверху подзасыплют еще снежком, чтобы слиться с местностью. Белая марлечка на лице. Утром летит самолет и совсем не замечает нас. Питание с собой, тут и ели в мешке. Целый день наблюдали, что творится во вражеском стане, и сообщали обо всем в штаб.
Помню, однажды выскакивают с криком немецкие солдаты на лед, рубят воронки и ставят в них щиты-мишени. Прямо против нас готовятся стрелять. А из мешка сразу не вылезешь. Если покажешься, то как черный жук на белой бумаге. Солдат целая рота. Ну думаем, пропали! Кричать друг другу – далеко лежим, да и шевелиться опасно. Дело табак!
А наши дальномерщики наблюдали. Видят, нам угрожает опасность. С ближней батареи нашим стрелять нельзя. Как только она своими хоботками-стволами пошевелит, вся немецкая артиллерия на нее обрушится
Сообщили на дальнюю батарею в Лисий Нос. Оттуда из трех орудий и ударили по фашистам! Паника, крики, раненых хватают, убитых тащат. Еще, еще ударили! Снаряды прямо через наши головы свистят.
Мы вжались поглубже в снег. А фашисты врассыпную. И щиты оставили. Сами стали мишенью для наших снарядов. Мало, кто убежал. А мы продолжали наблюдение до вечера, пока смена не пришла.
Так зимой и летом в годы жестокой блокады обороняли город Ленина наши водолазы-разведчики.
Речной трамвай
Был конец ноября 1942 года.
Нева казалась пустынной, и только возле Тучкова моста, ломая корку льда, пытался развернуться буксир. На его винт намотался стальной трос. Капитан подергал судно, убедился, что сбросить трос невозможно, и позвал водолазов.
Вскоре он уже кричал вниз через медную трубочку;
– Проворачивай!
Ледяная вода вскипела. Это завертелся освобожденный винт.
Мы уложили разбросанное на льду водолазное имущество и забрались греться в буксир.
– Располагайтесь! – сказал нам водолаз Лошкарев. – Будьте как дома.
Лошкарев сам недавно переселился на этот буксир. В его дом на Васильевском острове попала бомба.
– Все разгромлено, – сказал он, – будто Наполеон прошел – этаж на этаж наехал!
Наши исхудалые, костлявые, почти прозрачные руки жадно тянулись к теплу, захватывая горячее пространство над чугункой. Тяжелый керосиновый запах олифы поднимался от кастрюльки с жидкой пшенкой.
– Варю вот на обед, – виновато сказал капитан буксира.
– Неплохо. В Осиновце водолазы лепешки пекли, а сверху дождик поливал вместо масла.
Волны сладковатого дыма колыхались над нашими головами.
Это Гаранин курил свой табак из хмеля, шалфея и каких-то других трав Ботанического сада.
– А у тебя какой сорт, боцман?
– ТБЩ, – отозвался Калугин, – трава, бревна, щепки.
Работница в черном платье, сидевшая тут же на бухте троса с кружкой кипятка и дурандовой конфеткой в руке, закашлялась и протерла глаза.