А теперь пойдет другое лирическое отступление, но и оно необходимо, чтоб дать вам общую картину…

Моя конкретная специальность — Латинская Америка. Точнее, одно маленькое государство, из тех, что прежде назывались «банановыми республиками». Что за республика, говорить не буду, назову — «республика S=F». У нас в служебных бумагах она зачастую приблизительно под таким шифром и проходила. В шестидесятые годы она приобрела известное значение — нефть!

Что?! Странная специальность?! Почему? Случайно, наверно! Или, наоборот, не случайно!.. В школе со мной учился один… мальчик, Тимур, по довоенной моде назван. Я про него еще буду рассказывать, он и сейчас еще существует, этот мальчик… Так вот, мальчик Тимур. Сын политического эмигранта из вышеупомянутой республики. Фамилия странная — Интерлингатор. Я, впрочем, ее тоже слегка изменил, одну буковку. Ассоциаций не вызывает? Вряд ли, если вы Латинской Америкой не интересовались. У нас папашу не слишком рекламировали, но там он фигура известная. Да, папаша-то, естественно, был из здешних, из российских евреев. Вернее, его папаша, то есть дедушка моего приятеля. В девятьсот шестом году эмигрировал отсюда в Латинскую Америку с заданием Ленина организовать коммунистическую партию в республике S=F, там нашел себе креолку, от этого брака получился тот Интерлингатор, которого я знал. Дедушка действительно считался одним из основателей, но отчасти уклонялся в троцкизм. А сын, отец Тимура, тоже, как подрос, стал марксистом, стоял на правильном пути, разошелся с отцом, был членом ЦК, числился свободным публицистом, баллотировался в парламент, выполнил… э-э… ряд наших поручений, на чем-то чуть не попался, в середине тридцатых годов пришлось бежать сюда, в СССР. Он здесь бывал уже, в первый же приезд спутался с официанткой из «Люкса», его на ней незамедлительно женили, когда он вернулся совсем, сыну Тимуру было лет шесть. Дедушка, кстати, тоже вернулся, ему его троцкизм простили: ситуация с компартией в S=F была неясная, имело смысл держать обоих Интерлингаторов про запас. Дедушку записали как старого большевика, всю остальную жизнь он был тише воды ниже травы, научным сотрудником в Институте истории. Старик, по-моему, жив, разве что помер в этом году, если жив, то ему лет девяносто с гаком!.. Вот уж точно Маяковский сказал: «Гвозди бы делать из этих людей. Крепче бы не было в мире гвоздей!»… Пайки, «кремлевка», санатории. Они обеспечили себе бессмертие!.. Ну, а второй Интерлингатор представительствовал сперва в Коминтерне, потом, уже на моей памяти, — в Коминформе. Тоже жив и по сию пору, но положение не то, подломился, голубчик… конечно, и я тут сыграл свою роль!.. Нет, дело не во мне, он сам оказался слаб, дурак, воображал о себе Бог знает что, пыжился, сволочь, а сам двух строк написать не умел! Немало я с ним помучился! Лидер! Все можно было б сделать, все, если б он был поумнее. Старый болтун и трус! Я, однако, еще вернусь к этому вопросу!..

В те-то годы, мальчишкой, я, познакомясь с Тимуром в школе, и потом, попав к ним в дом, прямо обалдел! Вы представьте себе: конец сорок третьего, отец еще до войны завел себе другую семью, они тут же в квартире, за перегородкой, он на фронте, где-то писарчуком, фигура никак не героическая, высылает на алименты копейки; мать — кладовщиком при заводе; нищета, ругань со второю женой, с соседями, жрать нечего; мать тянет из последних сил, но работать, между прочим, меня не посылает: у нее одна идея — чтобы я выучился… Мама дорогая!.. А я тем временем шаманаюсь по двору, вместо того чтобы учиться, приятели — шпана; чуть-чуть приворовываю, так, по пустякам, но ведь попасться-то дело случая, а попадешься, кому докажешь, что дверь уже до тебя была открыта и ты просто зашел посмотреть!.. А в школе какое ученье?! Учителей почти еще нет, они в эвакуации, бумаги оберточной, чтоб на ней писать, и той не бывает. Не топят, одно название, что занятия… И тут появляется Тимур… Он еще до войны с нами в первых классах учился, его и тогда еще подтравливали — за фамилию, за то что в отеле «Люкс» жил (эти мальчики за границей теперь так и называются «люкс-бои»), вообще за странность, он тихий был, ничего в нем ни от грозного его тезки, ни от известного по тем временам литературного героя-пионера не было. Травить его начали и теперь, антисемитизм с войной поднялся, хотели уже ему «облом» сделать, избить то есть, но тут у нас один постарше нашелся, говорит: «нельзя его трогать, у него папаша на особом положении, НКВД нас всех тут обосрет и заморозит»… Я в таких вещах тогда еще мало смыслил, удивился. От ребят незаметно подвалил как-то к Тимуру, спрашиваю: то да се, а кто мол твой папаша? Он говорит: «отец мой — видный испанский революционер». (Сказал «испанский», должно быть, чтоб мне понятнее было, в географии я тогда не слишком разбирался). Мне вдруг и любопытно стало: революционер! Восстание, баррикады, схватки с полицией, побег из тюрьмы! Героизм, романтика! Недаром нас воспитывали! Да и что такое «на особом положении» мне тоже ужас как хотелось посмотреть, любопытен был очень. И тут я решил с этим Тимуром ближе сойтись… Не буду врать, чтоб очень он был мне по нраву, чтоб я о таком друге мечтал, да и перед приятелями нужно было мне эту дружбу скрывать, но знал я твердо, что необходимо мне попасть к Тимуру в дом, увидеть все самому, на его отца поглядеть!.. Ввиду того, что они действительно были на несколько особом положении, это некоторые сложности представляло. Однако не слишком большие — я всего-навсего был только мальчишка, школьный приятель сына, опасности большой внушать не мог, да и самому Тимуру я, как оказалось, очень даже нужен был. И от одиночества своего он страдал, и определенный интерес у него конечно ко мне имелся: я-то для него был, так сказать, представитель «кодлы», то есть окрестной шпаны нашей, то есть за мной люди стояли, которых он дико боялся (трусоват был), а я вроде бы его от них прикрывал! Вот на этом мы и сдружились, и довольно-таки скоро я добился своего — получил к Интерлингаторам доступ. А попав к ним в дом (из «Люкса» они как раз переехали на квартиру), увидел, что да, усердствовал не зря! Революция — революцией, война — войной, но дом был полная чаша. Говорю не стесняясь: это для меня имело значение. Я — голодный, холодный, ободранный, жру всякую гадость, только что в помойках не роюсь, а тут спец-пайка, белый хлеб, батоны, каких я и в мирное время не видывал, вместо маргарина — масло, вместо сахарина — сахар! Масло, колбаса, сыр, компоты! Четыре комнаты, натертый паркет, белоснежные скатерти, фарфор, хрусталь, библиотека, все вычищено, все сияет, домработница на стол подает и убирает!.. Я оттуда уходить не хотел, а уйдя, только и думал, как снова там оказаться!.. Всю свою волю, весь свой тогдашний разум я употребил, чтоб эту драгоценную дружбу укрепить, ну и тут, как говорится, сама жизнь подсказала мне ход. Заметил я, что Тимур наших боится, и думает, что это он мне обязан, если его не трогают. Вот я и стал его использовать, стал врать ему, что, и впрямь, наши хотят его «сделать», то есть избить или порезать, и что только благодаря мне до сих пор намеренья своего не исполнили, потому что я у них, дескать, чуть ли не «босс» или вроде «пахана». А он, дурак, верил всему, боялся ужасно, на улицу вечером не выходил, в школу его другую родители перевели, в специальную, но жил-то он все равно — рядом!.. До жуткого состояния я его доводил, всякие истории рассказывал — про драки, про убийства, про ограбления — про которые парни во дворе рассказывали, но все к себе прилагал: прямо не говорил, что я сам в этих делах участвовал, но намекал, и такие подробности расписывал, что Тимур едва не плакал, от страха трясся, вечерами под кровать заглядывал: нет ли там убийцы с ножом, все комнаты перед сном обходил, все закоулки квартирные! Он сам мне в этом признался!..

А я-то, между прочим, скоро сам в таком состоянии оказался! Сам на улицу стал бояться выходить, сам под кровать заглядывать начал, ночью в уборную иной раз не решался по коридору отправиться!.. Что?! Ах, в чем дело? А дело простое, дело в том, что наши парни, и вправду, все дальше по кривой своей дорожке шли. Нет, Тимур им не нужен был, это они запомнили — НКВД, на особом положении, — так, по пьянке еще могли бы, если б близко оказался. Но у них и помимо него уже послужной список набирался. Уж у них, у каждого, по много приводов в милицию, школу побросали, уж кто-то из них себя «уркой» величает, у одного (прежде мы с ним в школе на одной парте сидели) пистолетик завелся, я сам видел, он похвастался, да и кой-какие дела за ними за всеми водятся, это я тоже знаю точно. Там в магазине ящик вина сперли, там деньги отняли у бабы, а там, глядишь, и в квартирку зашли, и уже не просто так, а с ключами (я знаю, кто ключи делал). О тюрьме буквально мечтают: «раньше сядешь — раньше выйдешь», — такая у них присказка… А еще появились во дворе вовсе какие-то темные личности, взрослые мужики, я их уже даже и не знаю. Один будто бы демобилизованный (а почему? — война-то еще не кончилась), живет где-то на чердаке (может, дезертир?); другой, верно, инвалид, на деревянной ноге, живет в подвале. Про инвалида мои бывшие приятели и говорить не хотят, вопросы запрещены: «Тихо, е… твою мать, об этом ни звука!» Сами же они с ним общаются, я это хорошо вижу — чего там видеть, подойдешь к окну и видишь, как Шурей или Колюня из инвалидова подвала бегут — с поручением, ясно. А милиция приходит — никого нет. Значит, это уже настоящий вор, «пахан».

Но хуже всего это то, что Тимура-то я пугаю, расскажу ему то про пахана, то про пистолетик, а между тем на меня самого вся эта шобла начинает помаленьку коситься. Со мной еще разговаривают, я еще иной раз постою с ними в подворотне, покурю, другой раз меня еще позовут к тому же Шурею выпить, однако все реже; кто-то на меня по пьянке уже «тянул», «нарывался» (ну, пока его еще придержали); а Витюля, с которым мы прежде на одной парте сидели, пистолетиком своим похваляясь, потом прибавил, горсть патронов эдак вот на руке подбрасывает и говорит: «Вот, смотри, сука, на тебя одного хватит». Я конечно пытаюсь все в шутку обратить: что это мол ты старых друзей позабыл, что ли? А он повторяет: «Смотри-и, сука, смотри-и!» А ведь и правильно: они видят, что я от них отхожу, что у меня помимо них что-то образовалось, они и думают про себя: «Он (то есть я) кое-что о нас знает, если что случится и нас начнут трепать, а заодно и их со двора прихватят, он может и расколоться, а может и сам стукнуть…» Так примерно они рассуждают, и в определенной мере они правы. Контакт какой-то у нас уже потерян, начать ходить к ним и с ними у меня уже не получается. И я уже чувствую: один раз с ними пойдешь, и все! — с концами увязнешь, они выпутаться не дадут. Мне это и обидно, что я белой вороной заделался, и червячок такой маленький внутри точит, неприятно — и с ними страшно, и без них страшно. Но я уже и хорошей жизни вкусил, хлебца белого поел, так что я и Интерлингаторов боюсь потерять…

Ну, сначала-то я еще не очень этих, своих, боялся: ну, побьют, — что я, не дрался, что ли?! Но тут происходит нечто, и меня мандраж берет уже по-настоящему… У нас во дворе сосед с собакой вышел погулять, собака к сараю… Дверь приоткрыта, собака — туда. Взвыла, заметалась, хозяина, значит, зовет. Он заходит за нею в сарай, а там… труп!!! Мужик лежит, старым тряпьем прикрыт. Сосед в крик. Пока милиция приехала, мы уж все посмотрели. Кто-то говорит: «следы затопчете», — а, ерунда, какие там следы, ночью дождь прошел… Да-а… Вот и я посмотрел, стало быть… Только я смотрю, и кажется мне, что это тот самый мужик, который вчера стоял с нашими в подворотне, а я в аккурат мимо проходил!.. Тут-то я и испугался. Тут-то я и под кровать стал заглядывать, когда дома никого не было, и в уборную забоялся ночью выходить, и даже нож кухонный под подушку клал, от матери втайне. Мать, бывало, этот нож все ищет, ищет, а я на место положить забыл!.. Да-а, и все мне мерещится, что парни запомнили, что я тогда мимо проходил, и поняли, что я мужика того распознал… И вот я, бывало, иду по двору, а мне чудится: в спину они мне смотрят, и уже решение у них есть, они только момента ждут… И еще я боюсь конечно и того, что если насчет этой истории все-таки докопаются, то меня милиция за недоносительство… вместе с ними…

Вот так моя жизнь и идет. Тимуру я эту историю так рассказываю: мы мол с парнями и с этим мужиком все вместе стояли, потом я пошел по делам, а парни тем временем… Тимур, бедный, дрожит, а я говорю, что у ребят план был и на их, Интерлингаторов, квартиру налет совершить, да я, дескать, разубедил…

М-да… А параллельно я при этом все делаю, чтобы остальному семейству Тимурову, включая кухарку, понравиться, чтобы доверие их заслужить. Я и с Тимуром во время его болезни (он часто болел) уроки готовлю, и деда о его революционных подвигах расспрашиваю (старик обладал редкостным умением о самом интересном рассказывать страшно нудно), и у отца Тимура книги беру, интерес проявляю, и с Розой Ивановной, матерью Тимура, в распределитель за продуктами езжу, и даже за кухарку посуду мою, когда та на свидание не поспевает. Словом, изображаю крепкого, работящего, но одновременно и не без способностей, любознательного мальчонку, из простых. Нелегко мне бывало порою, нелегко. Роза — баба деспотичная, подозрительная, капризная. Два года назад померла, рак, а силищи, жизненной энергии была непомерной. Тимура-то она и замордовала, любя без памяти, ну и мной помыкала, сообразивши, что я в ее руках, поизмывалась вволю. Из дому меня выгоняла, так, ни за что, власть свою проявить, покуражиться, настроение срывала. Однажды заявила, сволочь, что я деньги у нее из комода украл, пощечину мне влепила! Но тут уж Тимур выручил — истерику закатил, изображал, что возмущен очень ее поступком, по полу валялся, кричал: «не смей, из окна выпрыгну!!!» Напугалась, дура, думала, что у него падучая. А я-то понимал, разумеется, отчего истерика у него — от страху, что я угрозу свою исполню, их дом своего высокого покровительства лишу… Ну и деньги сразу нашлись конечно: эта дура сама обсчиталась, я на такое пойти не мог: хоть и подмывало иногда что-нибудь спереть, знал, что не имею права, не могу себе позволить… Да, натерпелся я у них… Не раз меня тянуло плюнуть на все, взбунтоваться! Когда постарше стал, гордость зашевелилась, даже плакал втихомолку: не вынесу я этого унижения! Смирял себя, однако, успокаивал, в дом к ним возвращался. А Роза на другой день и не помнила ничего…

Впрочем, все это уже позже — гордость там всякая, эмоции — это когда страхи кончились уже. А кончились они просто. Тех парней наших всех пересажали… Нет, не за того мужика (я ведь так и не знаю, может это и не они его), за ограбление. Большие срока получили, а у меня как камень с души свалился. Даже особенно врать Тимуру сил не хватило, так, невразумительное что-то сплел, и пугать его перестал. Он тоже, видно, устал бояться и стал делать вид, что будто ничего и не было…

М-да… А к чему, собственно, я вам все это рассказываю?! А, молодой человек?! С какой стати?! И вы, собственно, кто такой?! Я вас спрашиваю?.. Ну да, мы встретились в пивной, я это помню. Что? Ах, вы меня довели до дому? Ну, допустим… А что ж дальше?!.. Что-что?! Дневник?! Откуда вы знаете про дневник?! Что-что?! Ах, вот он, дневник… Я стал жечь дневник и рассказывать?! Ах да, припоминаю, припоминаю… Извините меня, извините… Я себя неважно чувствую… И про что же я вам успел рассказать?.. Про дачу?! Черт возьми!.. Ну да, конечно про дачу, про что же еще! Извините… Дача… Апрель… И на чем же я остановился? Почему я вам стал рассказывать про Тимура? Я должен был бы говорить о нем позже!.. Что? А-а, про специальность, почему такая специальность… Ну да, вспомнил, вспомнил! Детство, Интерлингаторы, страхи… Так что вы хотели узнать? Почему такая специальность?.. Вам все еще непонятно?

А что тут непонятного? Я же говорил, что книжки у Тимура да у отца его брал. Вот пока дома-то или у Тимура за семью замками со страху сидел, на улицу чтоб не выходить, книжки от нечего делать и читал. И ничего, втянулся, память хорошая обнаружилась, желание появилось что-то дальше узнать… Максим Горький сказал: «Всем хорошим во мне я обязан книгам». Вот так же и я… Я, впрочем, иногда думаю теперь: а может, наоборот — не надо бы мне и вовсе ничего этого знать, ни книжек, ни Интерлингаторов, якшался бы со своими прежними парнями, ничего этого теперешнего не было бы, и страхов бы тех не было, сел бы себе в тюрьму, как они, «раньше сядешь, раньше выйдешь», они небось все уже вышли… Нет, стоп, это все опять в сторону!.. Вот, опять забыл, о чем я вам рассказываю! Нет, о чем рассказываю, помню, на чем остановился, не помню… Ах да, книги, книги. А о чем книги? Ясно о чем — о Латинской Америке, об этой самой ихней республике S=F! Я ведь уже подрос, большой был. Кончал школу, испанский худо-бедно от Интерлингаторов перенял, так, промежду прочим, даже не занимался специально. Отец Тимура (я не помню, сказал вам или нет, звали его Вольдемар Вольдемарович — глупей не придумаешь!), так Вольдемар меня иногда беседы удостаивал, видя мою любознательность. Кое-что я краем уха за столом слыхал, о чем Вольдемар со стариком, а то и с гостями разговаривал (меня, значит, уже и с гостями к столу приглашали: «Вот, прошу, товарищ нашего Тимура, очень способный молодой человек!»). Короче, за всеми делами я — незаметно для себя, как бы и помимо своей воли — в совершенно определенный круг интересов погружался, связанных, говоря привычным для меня теперь языком, с развитием мирового революционного процесса… Для меня естественно было вместе с Тимуром на исторический факультет поступать, заниматься историей, как это позже называться стало — «пылающего континента». У меня уж и жизненная программа была — стать послом в этой самой республике S=F! Ну не программа, допустим, а скорее, юношеская мечта, но мечта вполне осязаемая… Анкета у меня была хорошая. Через Интерлингаторов я кое-что усвоил. Через них же некоторые знакомства образовались — среди разных комин-формовских деятелей, политических эмигрантов, аппаратчиков, журналистов, русских, иностранцев, из тех, что дома у них появлялись. Я там к тому времени сделался не только своим, но и необходимым человеком. И уже не только Розе или кухарке, но и самому Вольдемару. Я еще школу кончал, а уже на него работал: переводики на русский, записки разные из книг, конспекты, рефератики, много чего…