— Ты здесь не работаешь. По какому делу? — спросил гвардеец.

— Записка для Януса Иксиона, лорда Ласта, — ответил Джилли.

— Можешь оставить ее у главного входа, — сказал гвардеец. Потом взглянул еще раз на Джилли и нахмурился. — Постой-ка, я тебя знаю. Твой господин — Маледикт. Я видел, как ты входил и выходил из его дома.

Джилли кивнул: любой другой ответ после затянувшегося нерешительного молчания показался бы ложью. Он был удручен собственной некомпетентностью: не узнать гвардейца, которого видел не один раз. Ведь подмечать подобные вещи входило в его обязанности. Джилли надеялся, что гвардеец окажется не в курсе нынешнего положения Маледикта или хотя бы не посчитает арест достаточным основанием, чтобы не позволить передать записку.

Гвардеец сказал:

— Покои Иксиона рядом с детской. Найдешь дорогу?

— Да, — соврал Джилли, сочтя за лучшее притвориться, будто знает дворец. И он побрел прочь, чтобы не дать гвардейцу времени передумать и решить, что Джилли — невелика птица, может и подождать Януса. Нет, только не теперь, когда Маледикт брошен в темницу.

— Эй, ты, — окликнул гвардеец. Джилли обернулся. — Иди по черной лестнице, как все слуги. — И он указал на низкую дверь, которую Джилли только что миновал.

Джилли пригнул голову и оказался на половине прислуги. Лакеи и горничные ютились в каморках, перемещались по тесным коридорам. Темная и узкая лестница мучительно круто поднималась, потом внезапно поворачивала. В лицо Джилли пахнуло жаром — вероятно, он только что миновал камин. Джилли замешкался, пытаясь мысленно представить себе расположение покоев дворца. Джилли совсем не хотелось встречаться с Янусом. И не пришлось бы, если бы не тот факт, что, когда он отправился на поиски антирских гроссбухов, дабы выменять на них свободу Маледикта, выяснилось, что они исчезли.

Поскольку гроссбухи были спрятаны в нишах спальни Маледикта, Джилли ни минуты не сомневался, что Янус воспользовался ими в собственных целях. Не имея возможности повлиять с их помощью на короля, Джилли попытался подкупить непосредственно начальника тюрьмы, но тот отказался брать деньги. И теперь оставалось молить о помощи убийцу Лизетты, человека, который обеспечил собственную безопасность за счет бедствий Маледикта.

Вдоль позвоночника Джилли вкупе с ненавистью прокатывались волны страха. Если Янус и прежде считал его виновным в приступах гнева, свойственных Маледикту, что придет ему в голову теперь, когда он узнает об аресте?

«Будь настороже, — шепнул себе Джилли. — Будь осмотрителен».

Дверь детской он вычислил по простому присутствию двух гвардейцев с обеих ее сторон. На этих гвардейцах были кольчуги, а из оружия, кроме мечей, у них имелись пистолеты. Джилли вздрогнул. Арис понимал, что угроза жизни ребенка по-прежнему реальна. На краткий миг Джилли даже обрадовался тому, что Маледикт заточен и исполнение смертоносного плана отложено. Но ведь он сам пришел, чтобы освободить своего господина…

— Янус Иксион. — Несмотря на все усилия, Джилли не смог сдержать неприятного рыка в голосе. Он ожидал, что гвардейцы позволят ему проследовать дальше по коридору, к покоям Януса, но они, окинув Джилли беглым взглядом, распахнули дверь в детскую.

Неуправляемые эмоции Джилли, страх, ненависть и беспокойство — все отступило перед одним более простым чувством: любопытством. Значит, вот как живут королевские дети. Комната, несколько удлиненная, поражала роскошью — куда там особняку Ворнатти! Всюду были дорогие ковры, на окнах — расшитые золотом портьеры. Кроватка из красного дерева, такие же кресла, множество книг в кожаных переплетах, с золотыми пряжками…

Ковры с алыми, лазурными, золотыми узорами лежали на полу толстым слоем, чтобы даже самый неуклюжий ребенок не ушибся при падении. Окна, забранные железными решетками, выходили в сад. Но даже решетки охватывал стеганый бархат — упаси Баксит, наследник поранится. Каминный экран нельзя было сдвинуть и тем самым получить доступ к огню — похоже, на всякую блажь принца или умысел врагов короны имелась своя мера предосторожности. Напротив окон помещался зеркальный шкаф.

Возле шкафа, на полу, объект неусыпной заботы, принц Адиран, играл в кубики. Зеркала множили скучающую, недовольную гримаску мальчика. Сидевший тут же мастифф оскалился на чужака, но на полпути передумал нападать.

Разумеется, Джилли слышал об Адиране и давным-давно поделился тем, что знал, с Маледиктом. Сплетни о королевском сыне, будь они произнесены все одновременно, достигли бы ушей каждого обитателя королевства. Но Джилли впервые видел мальчика так близко. Тень сомнений закралась в его мысли: Адиран казался вполне здоровым и полноценным. И тут мальчик поднял на него такой бессодержательный взгляд, что Джилли едва не поперхнулся.

Адиран встал и подошел к нему, как боязливый щенок, довольный и неуверенный одновременно. За его спиной сверкнули, распахиваясь и рассыпая отражения, зеркальные дверки шкафа.

— Он думает, что ты слуга, который принес ему утреннюю конфету, — объяснил Янус, остановившийся в обрамлении зеркал.

— О, — растерялся Джилли, когда Адиран начал дергать его за карманы и наконец продемонстрировал пустую ладонь. Джилли послушно порылся в карманах, но вместо конфеты нашел лишь монетку. Пальцы нащупали что-то гладкое и прохладное, и он вытащил находку, чтобы взглянуть на нее. То был фарфоровый кукловод, менее прочих марионеток пострадавший от приступа ярости Маледикта — только глазурь кое-где откололась при падении из чердачного окошка. Джилли подал Чернокрылую Ани Адирану; мальчик осторожно взял ее за крылышки и рассмеялся. Вернувшись к своей постройке из кубиков, он водрузил куклу на самый верх.