Император был человеком гуманным и попросил прорицателя еще раз свериться с триграммами, дабы проверить, не закралась ли тут какая ошибка. И после очередного подкупа провозвестник изрек:

— О Сын Неба, да будет на то твоя воля, но триграммы ясно говорят, что нужно похоронить вань. Однако вань — это не только десять тысяч. Это может быть и имя одного конкретного воина! Решение очевидно, о Владыка, разве можно выбирать между жизнью одного человека и судьбой самой важной для Неба стены?

Император по-прежнему был недоволен, но выбора у него не оставалось. Поэтому он приказал своим слугам найти первого попавшегося Ваня и похоронить его под стеной.

Вань оказался воином и вел себя как герой, ведь ему сказали, что это большая честь, ибо он выбран самим Небом. Его семье выделили монет из императорской казны. Затем под стеной вырыли яму, положили туда Ваня и возвели над ней большую башню — Драконий Глаз, дабы отныне часовой вечно нес свою одинокую вахту.

Сам же император настолько устал от этого дела, что запретил даже упоминать о злосчастной стене и обо всем, связанном с ней. Что и сыграло на руку военачальнику, который был отпущен на свободу и преспокойно дожил свои дни в воспоминаниях и богатстве.

Целое столетие Перина Дракона являлась любимым зрелищем зевак. Поначалу, конечно, ее охраняли, однако практического значения она не имела и со временем пришла в запустение. Даже зеваки утратили к ней интерес; она поросла сорняками и частично обвалилась. Правда, это был рай для детворы и любимое место для игр, пока однажды не случилось нечто странное.

Как-то вечером, когда дети, как обычно, играли у стены, послышался странный звук.

Из Драконьего Глаза донесся глухой, безжизненный голос, словно из бамбуковой трубы в двести ли длиной. Дети тут же бросились врассыпную, но хорошо запомнили те странные слова.

Возможно, бедный Вань, и поныне охраняющий стену, хотел что-то сказать своему народу и для этого выбрал детишек нашей деревни Куфу? Как знать. Но ежели так, то это было очень странное послание. Покуда смысл его не смогли разобрать даже самые знаменитые ученые и мудрецы. Если почтенные читатели желают попробовать свои силы, то я дам им такую возможность:

Нефритовый серп, Шесть, семь. Чаша с огнем, Ночью как днем. Пламя как лед, Зло и добро, Золото и серебро.

Моя история начинается в год Тигра — 3337* [8] , когда настало время сбора шелка.

Урожай обещал быть превосходным. Яйца шелковичного червя, которые раздал нам Хапуга Ма, были здоровые и черные как смоль, а листья шелковицы столь сочны, что се рощи напоминали гобелены, сотканные из толстой зеленой парчи. Всюду сновала детвора, распевая:

Лист шелковый столь хороший, что захлопаешь в ладоши.

Вся деревня гудела как растревоженный улей.

Девушки несли к монастырю на холме соломенные корзины, и монахи прокладывали их желтой бумагой. Настоятель благословлял корзины и жег фимиам, дабы умилостивить покровителей урожая. Крестьяне относили к реке бамбуковые решетки и корытца, где старательно их скребли. Кто-то собирал полевые цветы и перетирал их, кто-то маленькими кусочками нарезал фитильки свечей, а старики смешивали зубцы чеснока с мокрой землей и клали их на стены хижин. Если чеснок давал много побегов, это сулило щедрый урожай; и никогда еще в деревне не видали такого количества побегов.

Женщины на ночь клали яйца шелкопряда под перины, чтобы во время сна согревать их, а старики бросали горстки риса в котлы, поставленные на маленький огонь. Вода закипала, и, когда пар поднимался вверх, можно было начинать.

Пора!

Женщины очищали яйца гусиными перьями и клали в корзины. Затем все посыпалось тертыми цветами и порошком из фитильков, и корзины можно было ставить на решетки.

Гусиные перья аккуратно втыкались по краям корзин, и под решетками разводился огонь.

Все на коленях молились покровительнице шелка Даме Коньей Головы, и вскоре в каждой хижине появлялись новорожденные гусеницы.

Вылупившись, шелкопряды лениво извивались, наслаждаясь теплом от огня, но вскоре они начинали есть… Пока не увидишь шелковичного червя, трудно представить, сколько он ест, а ест он только листья шелковицы. Без преувеличения можно сказать, что чавкающие звуки прожорливых гусениц способны разбудить залегшего в спячку медведя, не говоря уже о человеке. Проходил же почти месяц, прежде чем гусеницы начинали плести кокон, и за это время было всего лишь три периода, когда они не ели: краткий сон, второй сон и долгий сон. После этого они погибали, если оставались без еды хотя бы час, и мы работали день и ночь, обдирая листья шелковицы и принося их в хижины. Детям, конечно, отводилось время для отдыха, но остальным едва ли удавалось сомкнуть глаза.