Саруман махнул рукой.

— Согласись, ваши шансы победить были минимальны и если бы не эти две хоббитские вонючки с кольцом, ты бы сейчас был мёртв, а мне бы пришлось одному создавать подполье в Мордоре. А как это всё изложили сраные летописцы? Я — козёл, а вы все молодцы… несправедливо.

— Летописи лгут, — усмехнулся я, — но не ты ли сам занимался тем, что периодически корректировал их.

— Опять ты сваливаешь на меня свои грехи, — покачал головой Саруман, — ты ведь сам, как никто другой любишь «подкорректировать» летописи. Но я тебя не обвиняю. В этом всём смешно не то, что в древних манускриптах меняется смысл, а то, что все верят в эти совершенно кривые версии.

Саруман вскочил и начал ходить взад-вперёд по террасе, распаляясь.

— Ведь это смешно, что все поверили в то, что меня, майя, могут победить какие-то деревья и что простой человек может прирезать меня как свинью ножом. Ты… ты ведь сам смеялся когда дописывал в легенду эту главу и говорил, что никто в это не поверит… но ведь верят!

— Успокойся, мой друг, верят лишь те, у кого нет мозгов. Ты же знаешь, что у каждого народа Средиземья есть свой «орден знающих» — тех, кто ушёл в своих мыслях достаточно далеко, чтобы понять, что не всё записанное в легендах правда.

— Да, конечно, я знаю, — прервал меня Саруман, — как и знаю то, что ты сам способствуешь существованию этих орденов и периодически потчуешь их информацией, которую им знать совершенно ни к чему.

— Информация никогда не бывает никчемной.

— Но зачем она им, простым людям, или эльфам? Ведь даже мы с тобой не владеем полной информацией.

— Вот именно, и меня это сильно смущает. Мы с тобой ведь самые старые существа в Средиземье, и даже мы не можем понять многих простых с виду вещей. Согласно преданий мы, истари, должны поддерживать духовную связь с Валар. Они должны направлять нас. Но ни я, ни ты, ни Рагадаст не чувствуем этой связи. Более того, моя голова просто не в состоянии запомнить всего, что со мной происходит. Я хорошо помню что было со мной последнюю сотню лет. Но от того что было тысячи лет назад у меня остались лишь совершенно невзрачные воспоминания. И я совершенно не могу вспомнить что происходило со мной и всем этим миром до третьей эпохи. То есть у меня есть кое-какие остаточные воспоминания, но не более тех, которые любой желающий и так может прочитать в книгах. Меня искренне волнует, что мы превратились из покровителей в надзирателей Средиземья.

— Как давно ты был в убежище истари? — внезапно сменил тему Саруман.

— Давно.

— Ты ведь помнишь, что делается с теми, кто пренебрегает Мундаром.

Я скривился. Убежище и его хозяин — Мундар были самыми непонятными для меня звеньями в нашем пребывании в Средиземье. Этот посредник между нами и Валар должен был следить за тем, чтобы истари не перетрудились и передавать информацию, полученную от нас наверх, стихиям мира. Всё это казалось мне несуразным и неправильным и я всегда старался оттянуть момент визита в убежище, но Рагадаст и Саруман напротив большую часть времени старались проводить там — засыпая, пока Мундар копался в их голове, очищая и освежая их память.

Слишком долгий срок жизни отпущен истари, чтобы мы могли помнить всё, что происходило с нами за тысячелетия, но и слишком сильна наша память, чтобы упускать что бы то ни было. Лишь Мундар может помочь и раз в сто лет направляемся мы в убежище, чтобы выйти обновлёнными, с новыми силами и свежей памятью.

Но за свежесть мыслей нужно платить и после того, как я покидаю убежище, все прошлые образы тускнеют, а воспоминания о прошлых событиях становятся эфемерными. Мне это не нравится, но другого выхода нет — если пропустишь очередной сеанс в убежище, то уже через десятки лет начинаются сильнейшие головные боли, приступы которой нарастают по мере того, как дополнительная информация поступает в наш мозг, который самостоятельно не может определить какая информация уже достаточно устарела, чтобы от неё избавиться.

За всё нужно платить, даже за бессмертие.

Я держусь без убежища уже почти две сотни лет. Каждый новый год даётся с трудом, иногда мне кажется, что моя голова вот-вот лопнет от боли и от воспоминаний, но я не хочу терять информацию ни об одном из тех мгновений, которые я помню.

— Ладно, — Саруман встал, по-своему истолковав моё молчание, — вижу, что от тебя ничего не добьюсь. Не хочешь не говори.

Он развернулся, и пошёл было к выходу из таверны своей старческой сгорбленной походкой, которая совершенно не шла к образу юного эльфа. Но отойдя на несколько шагов, Саруман развернулся и, накинув на нас полог тишины, сказал:

— Никто не предавал тебя, Гэндальф. Во дворце Андреса есть шпион разбойников из лихолесья, они поставили его туда, чтобы тот сообщал им о планируемых карательных экспедициях против разбойников, которые люди иногда проводят. Но на этот раз ему удалось подслушать ваш разговор и он сразу же передал его содержание в лихолесье.

— Как же так! Я всегда ставлю такую же защиту от магического прослушивания.

— А он не был магом, он слушал вас стоя за стеной.

Я закрыл глаза и мысленно выругался. Сколько раз говорил сам себе — нельзя полагаться на одну магию, если хочешь что-то скрыть — проверь помещение. Но и Андрес — хорош, позволить человеку разбойников сидеть буквально у себя за спиной.

— Так вот, к чему я, — Саруман сделал паузу, очевидно сомневаясь говорить ли мне всю информацию. После своего собственного молчания я бы вполне его понял, если бы он ответил мне тем же. Но тот ещё немного пожевал губы и решился:

— Они собираются перехватить Андреса, ты ведь рекомендовал ему взять с собой лишь небольшой отряд. Ждать его будут в районе переправы старого тракта и реки Андуин.

Сказав это, Саруман щелчком снял полог и удалился, а я задумался как предупредить Андреса об опасности, нависшей над ним.