— Но лучше все же показать ботинок, чем заставлять ее опознавать волосатые обрубки, правда?

— У вас своеобразное чувство юмора, господин Прунслик.

— Спасибо.

— Скажите, а полицейские не упоминали о каком-нибудь булыжнике? Может, Барнабашу разбивали окно?

— Да уж, вы прирожденный Мегрэ, ничего не скажешь! Вообще-то мы говорим о Ржегорже. Так вот, я подобной ерундой не интересуюсь, странно, что вы этого еще не поняли. Кое-что я, впрочем, знаю. Нашли кран, с помощью которого эти негодяи, эти бесстыдники, чтобы их всех черт побрал и баран забодал…

— Это сделали? Кран, которым они это сделали?

— Грузовик с подъемной площадкой, механическая рука, одна из тех, что встречаются иногда на улицах. Оранжевая «Татра», ими пользуются, когда чинят фонари на столбах, теперь такие машины — почти музейный экспонат. И знаете, где она стояла? В сквере на Скотном рынке, то есть на Карловой площади; кажется, так нынче называется это место. Никто не обращал на нее внимания, полицейские были уверены, что это комбайн для сбора каштанов — пока кто-то не заметил, что у «Татры» ни сзади, ни спереди нет номеров.

— Как они связали ее с убийством?

— Пока еще не все ясно, но машина выглядит так подозрительно, что невольно хочется связать одно с другим. Представляете, ключи лежали прямо в кабине, на сиденье. Отпечатков никаких, да и то — идиот он, что ли?

— Да уж.

— Да уж, — энергично кивнул Прунслик и потер руки. — Ну разве это не подозрительно? Разве станет водитель тщательно протирать рычаг, руль и вообще всю кабину? Если, конечно, он не эстет, который всегда работает в перчатках.

Он победоносно оскалился, выставив напоказ желтые зубки, и я вынужден был с ним согласиться.

— И ни одного номера, — продолжал Прунслик, — ни одного! Ни на моторе, ни на шасси, ни на кузове — нигде! Кто-то вытравил их кислотой и закрасил эти места оранжевой краской. У этой «Татры» даже колеса оранжевые, такого вы еще наверняка не видели, неженка вы наша. Я слышал, будто в семидесятых Прага была так перекопана, что эти кары ездили даже по тротуарам.

— Я не из Праги. Но ведь только сумасшедший мог замести за собой следы столь тщательно, что возбудил этим подозрения.

— Я тоже думаю, что он псих. Олеярж совсем не такой идиот, каким кажется… я всегда говорил, что у него в голове есть еще кое-что, кроме той гадости, которая льется из ушей… и этих заметенных следов ему показалось мало. Он обратил внимание на еще одну деталь.

— На какую?

— На направление, в каком была развернута в сквере платформа. Она стояла странно, поперек газона. Если протянуть ось от лобового стекла, то вы аккурат наткнетесь на мачты перед Центром конгрессов, те самые, где утром нашли ноги. А знаете, что находится ровно посередке этого мысленного отрезка, который начинается на Карловой площади, а кончается напротив Вышеграда?

— Понятия не имею.

— Гадайте до трех раз, только не забудьте, что первое слово дороже второго.

— Пожалуйста, оставьте вы этот тон. Так что же там находится?

— Святой.

— Святой?

— Аполлинарий.

— Это… это поразительно интересное наблюдение. Но как оно может нам пригодиться? Меня занимает другое — к примеру, не знаете ли вы, куда отогнала полиция эту машину? Я хотел бы ее осмотреть: может, найду что-нибудь.

— Опоздали, наивный вы мой. Кран не удалось сдвинуть с места, и полиция решила отогнать его куда-нибудь завтра утром. Вот только охрану выставить не догадались. В этом вся полиция — дать спереть у себя из-под носа такую громадину! Олеярж запретил говорить об этом и велел ничего не рассказывать газетчикам. Надеюсь, вы тоже не станете расстраивать его расспросами?

Прунслик захихикал, зажмурил один глаз, глянул на меня другим — кристально синим, кристально прозрачным, кристально холодным — и добавил:

— Или все-таки станете?

Путь до гостиницы «Бувине», что стояла на улице под названием «На Здеразе», мы проделали пешком за двадцать минут. Тем временем совсем стемнело и подул холодный ветер. Машин становилось все больше, так что на Карловой площади даже возникла пробка. В витринах Вацлавского пассажа устанавливали пластмассовые елочки, усыпанные конфетти.

Прунслик говорил мало, и то, что он сказал, прозвучало не слишком вежливо, хотя и касалось Матиаша Гмюнда. Фальшиво-доверительным жестом взяв меня под руку, человечек вполголоса сообщил, что уважать Матиаша особо не за что, однако приходится плясать под его дудку, потому что он хорошо платит. Наш работодатель — всего лишь архитектор-неудачник, добавил Прунслик, мечтатель, помешавшийся на Средневековье и не признающий ничего из того, что появилось позже. На него свалилось сказочное наследство, и это дает ему возможность осуществлять некоторые из своих безумных планов.