— Извините, — сказал Гмюнд, — вы наверняка уже поняли, что мы заключили пари. Раймонд уверял, что из церкви вы вернетесь очень голодным и наброситесь на мясо. Я же полагал иначе: хотя вы и будете мечтать о мясе, вы все-таки выберете что-нибудь более скромное.

— Я кажусь вам скромным?

— Да. Вы застенчивы от природы, а ваше воспитание еще усилило эту черту; вас всегда надо усердно потчевать. В общем, ешьте и пейте, причем именно то, что вам нравится. А может, вы предпочли бы что-то другое? Я могу заказать для вас рыбу в ресторане на набережной, они там отлично готовят форель, я часто к ним захаживаю. Не стесняйтесь, в этой гостинице любят угождать.

— Меня совершенно устраивает то, что стоит на столе, просто я не привык к такой еде. — Я глотнул из бокала, чтобы набраться храбрости, а потом положил себе на тарелку кусочки курицы в укропном соусе и тонкие ломтики мяса. Набив полный рот, я вдруг осознал, как некрасиво это выглядит: точь-в-точь бедный родственник в гостях у разбогатевшего кузена. Я заставил себя жевать помедленнее. В глазах хозяина заиграли изумрудные искорки. Инстинкт подсказал мне, что он прекрасно понимает, что творится в моей душе.

— Я понимаю вас, Кветослав, — сказал он тихо. — Когда-то я тоже был стеснительным. Мне стоило большого труда изменить хотя бы свое поведение, ибо натуру изменить невозможно. Но я предлагаю поговорить как раз о вас, потому что обо мне вы узнали уже достаточно.

— Пожалуй, я ничего вам не расскажу, — заметил я. — Ведь подобные предложения, как и прямые вопросы, всегда ставят меня в тупик. Я бы даже не знал, с чего начать. — Он так взволновал меня, что я сунул в рот половину булочки и, жуя, вынужден был приставить к подбородку ладонь. От напряжения у меня выступили слезы.

Гмюнд тактично заглянул в газету, лежавшую на столике, и потянулся за спичками, чтобы зажечь потухшую сигару. Затем, опустив глаза, он произнес:

— Начните с чего хотите. Например, с того старика, с которым вы были вчера в пивной. — Булочка застряла у меня в горле. — Раймонд видел вас там, когда случайно проходил мимо, — пояснил он, якобы не замечая моего волнения.

— Матиаш, Кониаш, хороша парочка, — насмешливо фыркнули на подоконнике.

Гмюнд снисходительно улыбнулся и сказал:

— Не обращайте на него внимания. Он сирота и ревнует меня ко всем моим друзьям.

Прунслик спихнул на пол горшок с туберозой, и тот разбился. Гмюнд не отреагировал, и тогда он разбил еще один.

Наступило долгое и совершенно невыносимое молчание. Наконец я неуверенно заговорил. Начал с Нетршеска. О мучительных минутах, пережитых у него дома, я упоминать не стал, вместо этого повел рассказ о своем любимом гимназическом преподавателе, об объединяющей нас страсти к истории и похвалах, которые от него получал, о своих знаменитых «стенгазетах в картинках». Не помню уже, каким образом от Нетршеска я перешел к рассказу о своих родителях, но мой голос задрожал, так что пришлось даже приложить усилия, чтобы не начать заикаться. Когда я ненадолго умолк, Прунслик, по-прежнему сидевший на окне и придерживавший на колене рюмку с бренди, выпалил:

— Aber wo hatten Sie Ihr Herz verloren?

— Что? — переспросил я. — Мое сердце? Где я его оставил — вы, очевидно, имеете в виду, в каком краю…

— Я имею в виду — у какой бабы? — проворчал синеглазый.

Гмюнд повернулся в его сторону. Он ничего не сказал, но его взгляд был, наверное, полон укоризны, потому что коротышка воздержался от дальнейших замечаний и занялся странной игрой: закрыв глаза, он водрузил себе на голову стакан и извлек из кармана три крохотных мячика — синий, зеленый и красный. Затем, не открывая глаз, он принялся жонглировать ими левой рукой, а правый указательный палец засунул в нос. Я понял, что он обиделся.

Гмюнд виновато пожал плечами.

— Раймонд несколько прямолинеен. Он надеялся услышать о ваших девушках, о тех, с которыми вы дружили в гимназии. Его это очень интересует, сам-то он не пользуется успехом у слабого пола. Когда мы с ним были в больнице, он поговорил на эту тему с Загиром. Вот уж кто не скрывает своих побед.

В его голосе было что-то успокаивающее, внезапно мое недоверие бесследно испарилось. Сам себе удивляясь, я сказал:

— Да тут и говорить не о чем. Правда, меня несколько раз угораздило влюбиться, но я непременно выбирал не ту, что следовало бы. Вдобавок я так стеснялся своего имени, что это мешало мне с кем-нибудь сблизиться.

— Вы очень страдали из-за своего имени? Оно у вас действительно редкое. Послушайте, а вы никогда не думали, что оно-то и является причиной всех ваших несчастий?

— Не знаю. Возможно. Понимаете, меня всегда страшно раздражало, что с этим ничего нельзя поделать. Дали тебе имя — и все, оно к тебе уже пришито.

— Да, это похоже на то, как если бы вы родились в эпоху, которую постепенно начинаете ненавидеть. Она тоже пришита к человеку, и ее нельзя отпороть, так что вам остается лишь грезить о тех временах, которые давно миновали, или о тех, что когда-нибудь наступят.