–  Как живу, спрашиваешь?
– сказала Марфа в пространство и выпрямилась.
– По-всякому живу. Только похвалиться особенно нечем…

–  Живешь-то одна или с сынами?

–  То-то и оно: в своем доме живу. С младшим сыном. Растила его. Ничего, хороший хлопец был. И в армии служил справно, награды получал. Почет ему был. Ну, вернулся домой, женился. Не наша, не словенская. Из города привез. И где только такую откопал! Окрутила, охмурила хлопца. Сестрой милосердной работает в сельской больнице. А мне от ее милосердия хоть на целину убегай, житья никакого нет. Когда ухаживал, уж какой голубкой прикидывалась, а поженились - и все вверх дном опрокинулось. Коготки свои выпустила, и слова ей не скажи. Все фырчит и никакого уважения. Уж ладно бы ко мне, я свекровь. Так и к мужу без уважения, кричит на него, как на батрака. А он что, он, как телок, глаза отведет да помалкивает. Раньше, в старину, ты ж сам знаешь, жен били. И потому послушание было и порядок в дому. Разве не так?

–  Не знаю. Лично мне не приходилось. Пальцем не тронул покойницу, царство ей небесное.

–  Ты не бил, а другие били. Хоть моего возьми: придет домой пьяный - бьет. Трезвый - тоже бьет. А теперь попробуй тронь ее - тут и сельсовет, и милиция, и суд. Набаловали, вот они и бегают от дома. А куда бегают, известно: за чужими штанами.

–  Что-то не так, Марфа, не дело ты говоришь, - возразил старик.
– Как раньше жили - не вспоминай и не жалей. Плохо жили мужики. Это тебе каждый скажет.

–  Оно конечно, теперь лучше, что говорить. Я только про невестку баю, - согласилась Марфа.

–  А невестки - они тоже люди, и всякие среди них есть. Раньше тоже иные за чужими штанами бегали. Это жизнь, и никуда от нее не денешься. Главное, чтоб согласие было промеж всех. Тогда, само собой, придет и мир, и порядок. А без согласия что ж получается: невестка слово скажет, а свекровь - два. Да небось поучать норовишь: это не так, то не этак. А она ведь тоже человек, свой ум имеет, и, может, не твоему ровня, потому как мы с тобой необразованные…

–  Ну и что, что необразованные, - бойко возразила Марфа, и лицо ее стало суровым.
– Выходит, что мы, старые, без понятиев. Ты к тому баишь, что ли?

–  Понятия разные: у нас свои, а у них свои. И каждый живет по своему разумению.

–  А на что мне ее разумение? У меня своего хватает. Только я ж ему мать, сыну-то своему, чай, родная мать. И меня он уважать должон, а не волком глядеть. Я ж с ним и совсем не ссорилась. И про нее, про невестку, тоже ничего такого не сказала. Разве что потаскухой назвала. Ну так и что с того, - я ж не чужой ей человек.

Афанасий Васильевич заливисто расхохотался, приговаривая:

–  Вот так Марфа, ну и баба: ничего обидного невестке не сказала - только этой самой… обозвала…

Марфа поняла, что поддержки ей тут не найти, обиделась. Помолчала, насупившись. Спросила приличия ради:

–  Ну, а ты как живешь? Говорят, квартирант у тебя?

–  Хозяин. Наследник мой.

–  Это как же так? Я что-то не пойму.

–  А так и понимай. Я свое отслужил. Ноги мои отказывают. Государство пенсию положило. Вот на днях собираюсь к сыну, к Степану. И наверное, уже насовсем. Тоже с невесткой придется сосуществовать. Да я человек смирный, в их дела не вмешиваюсь. И не перечу. Велит перед сном ноги мыть - мою. Хоть они и чистые. Потому как в чужой монастырь со своей молитвой не ходят.

–  А дом, значит, ему?

–  Значит, ему… - Он понимал ход мыслей Марфы и сердился.

–  И за сколько же?
– спросила она после натянутой паузы.

–  Что за сколько?

–  Дом-то?

Афанасий Васильевич хотел было ответить так, как есть на самом деле, мол, ни за сколько, даром оставляю. Но решил поддразнить соседку:

–  За десять тысяч.

–  Десять тысяч!
– изумленно протянула Марфа.
– Да откуда ж у него такие деньги?

–  Отец дал. Он у него большой начальник. Лопатой деньгу загребает.

–  Да ты шутишь небось. Дом-то и половины не стоит

–  Это как на него смотреть. Другой бы его, может, и даром не взял. А наследнику моему он позарез нужен,

–  И куда ж ты столько денег будешь девать?
– всерьез поинтересовалась Марфа.

–  Половину невестке отдам, чтоб, значит, задобрить ее, а другую половину подарю наследнику моему, чтоб, значит, лес хорошо берег.

–  А-а-а, - сообразила Марфа, - выходит, за пять тысяч. И то скажу тебе - добрая цена.

Так и понесла она на село весть о том, что Рожнов-то дом свой продал за пять тысяч! Старый дом, а такие деньги получил. Вот повезло человеку. Пять тысяч! Насчет невестки он, пожалуй, пошутил. А может, и правда - отдаст. Жить-то у них будет, на всем готовом. Вот и плати. А то как же? Бесплатно ты никому не нужен.

А старик перешел на скамеечку к дому, что под сиренью, сидел и посмеивался, представляя, как Марфа рассказывает бабам новость. Пусть посудачат.

Вскоре возвратился из города и Ярослав. Судили Пашку Сойкина.

–  Ну и чем кончилось?
– был первый вопрос старика.

–  Присудили шестьдесят восемь рублей. В общем, Пташке на сей раз не удалось ускользнуть.

Старик задумался.

–  Может, присмиреет. И другим наука… Обедать будешь?

–  Нет. В городе перекусил.

Ярослав пошел в сад, сорвал антоновское яблоко. Аппетитно хрустел им, сочным и ароматным.