–  Так то ж сушняк, - кричал Чур.
– Или ты сухого от сырого отличить не можешь? Гляди: сучья - сушняк.

–  А ты на меня не ори, - рассердился Хмелько и начальнически нахмурился.
– Не оскорбляй, потому как я при исполнении.

–  Чихал я на твое исполнение. Любой пионер скажет, что спилен сухостой, а ты, елки-палки…

–  И я говорю, что сухостой, - поучающе отвечает Хмелько.
– А почему без разрешения? Где клеймо? Нет клейма. Может, ты продал - почем я знаю.

Когда техник попытался его урезонить, Хмелько и на него набросился:

–  Вы его не покрывайте. Не надо нам сынков и пасынков. Мы все равны. Мне восемнадцать пней записали. Там тоже сухостой был. Я за справедливость. У меня Серегин каждое деревце засчитал. А ты его будешь ревизовать - не давай спуску. Отвечать - так всем вместе. Штрафовать будут - пусть всех, сымать - тоже всех.

Тут только Чур понял коварный ход Хмелько - всем отвечать, у всех, мол, плохо.

Погорельцев остался недоволен двумя первыми актами ревизии и высказал это Екатерине Михайловне:

–  Вы представляете, как мы будем выглядеть перед лесхозом?

–  Но ведь это объективные показатели, Валентин Георгиевич. Положение действительно неприглядное. Хмелько в лесу не бывает.

–  Вы не то говорите, не то. Как вы не понимаете, что такие акты - скандал на весь район, на всю область? Да после этого нам с вами здесь нечего делать.

–  Почему же? Как раз есть. Надо выправлять положение.

–  Как выправлять? Что вы предлагаете, Екатерина Михайловна?

–  Надо освобождаться от негодных лесников и заменять их молодыми толковыми ребятами, которые любят лес, желают работать в нашей системе. Таких, как Серегин.

Погорельцев поморщился, подумал: "Одного Ярослава нам хватит за глаза, сыты по горло", - но ничего не сказал. На другой день он вместе с Чуром должен был произвести ревизию на участке Ярослава, и ему не терпелось развеять миф о Серегине, созданный то ли Кузьмой Никитичем, то ли Виноградовым, то ли самим Серегиным при помощи картинок и статьи в газете.

Прохладным ветреным днем Погорельцев, Чур и Серегин ходили по суборью, дубровам и рощам бывшего рожновского участка. Участок был сложный, иссеченный проселочными дорогами, оврагами, полянами и полями, разрезанный магистральным шоссе и линией высоковольтной передачи. Уже с первых минут встречи с ревизорами Ярослав понял, что лесничий настроен недоброжелательно. Зато Чур вел себя с беспечным благодушием и открыто возражал Погорельцеву, когда тот явно придирался.

–  Вот этот дубок надо убрать: он мешает сосне. Не дает ей ходу, - сказал Погорельцев, упершись рукой в двадцатилетний дубок, росший рядом с сосной. Дубки здесь были разбросаны довольно часто, их, пожалуй, было не меньше, чем сосен.

–  Странное соседство, не правда ли?
– проговорил Ярослав.
– Дуб любит богатую почву, сосна - бедную. А вот же, уживаются.

–  Тут нужно будет в будущем году, а лучше всего зимой, произвести рубку ухода, - распорядился Погорельцев.

–  Дубки вырубать?
– удивился Серегин.

–  И дубки, - подтвердил категорично Погорельцев.
– Какой от них толк? Фитонциды? К вашему сведению, хвойные леса в два раза больше выделяют фитонцидов, чем лиственные.

Теперь улыбнулся Ярослав: лесничий демонстрировал свои познания. И не только озорства ради Серегин парировал:

–  А вот Петр Первый совсем по-другому к дубу относился. Он посылал своих людей, Нестерова и Кудрявцева, осмотреть дубовые леса по реке Волге и Оке и указом повелевал оные хранить. А в окрестностях Петербурга приказал высеять дубовые желуди и запретил даже помещикам на их собственных землях рубить дубовый лес без позволения смотрителя Адмиралтейской коллегии.

–  Вы не прячьтесь за спину царя, - сказал Погорельцев.

Остановились у сломанных снегом гибких сосенок. Уже клейменные, они стояли без мохнатых шапок, с торчащими острыми обломками среди своих здоровых, не пострадавших сестер, жалкие и обреченные, ожидая, когда придут лесорубы и спилят их, скорей всего на дрова. Погорельцев тщательно проверил, на всех ли стоит клеймо, потом спросил начальнически-строго:

–  А где от них макушки?

–  Сжег. Снес в одну кучу и сжег, - ответил Ярослав.

–  Но там были и такие, которые можно было пустить на дрова, - сказал Погорельцев.

–  Были.

–  Они где?

–  На дрова пошли.

–  Кому отдал?
– Это уже похоже было на допрос. Ярослав криво усмехнулся. Улыбнулся и Чур.

–  Афанасию Васильевичу Рожнову.
– И затем язвительно прибавил: - Деньги он еще не внес. Я напомню ему.

"Что это я, в самом деле? Как глупо", - подумал Погорельцев и не покраснел, а побледнел от неловкости, но неприязнь к Ярославу не проходила. И тогда Погорельцев прибег к своему давнишнему приему, который он уже много лет подряд применял во время ежегодных осенних ревизий, - стал экзаменовать Ярослава: