«Скоро, — шептала она ему. — Теперь уже скоро».

И вот осенью 1120 года Брион Халдейн отправился на свою последнюю охоту в Кэндор Реа.

— Deur regnorum omnium, regumque dominator, qui nos et percutiendo sanas, et ignoscendo conservas: praetende nobis misericordiam tuam…

Фалькенберг преклонил колени у дальней стены собора и перекрестился. Он смотрел во тьму и пытался представить, как будет выглядеть собор святого Георгия поутру, когда здесь соберется толпа, дабы восславить имя Халдейнов. Никто больше не станет молиться за нее, и ему было нечего сказать Богу Халдейнов.

Бог Аламута одобрил бы ее отвагу. Бог часовни Кэйр Керилла почтил бы ее за то, что она в одиночку выступила против Совета и Халдейнов, но Бог Ремутского собора был Богом королей и героев; он не ведал пощады к одиночкам и изгоям. Где-то в глубине души Фалькенберг был верующим человеком, но сейчас не мог придумать, как вымолить у Господа жизнь и душу Кариссы Толанской.

Те, что стоят за Истинную Любовь…

Верно, слова древней песни.

«Те, что стоят за Истинную Любовь, прячутся на перекрестке дорог…»

Поморщившись, он поднялся на ноги, вновь перекрестился и двинулся вперед по темному нефу. Каблуки сапог стучали по мраморным плитам.

— Eripe me de inimicis meis, Deus meus: et ab insurgentibus in me libera me. Ego autem cantabo fortitudinem tuam: et exsultabo mane misericordiam tuam.

Нечто…

Рывком. Фалькенберг обернулся.

Странное, едва ощутимое покалывание…

Было нечто необычное в трансепте собора: он ощущал слабый ток Силы сквозь мозаику на полу. Примитивная, необузданная энергия. Он пытался нащупать ее и заранее поднял защиты.

Карисса тут была ни при чем. Это оказалась Сила в чистом виде, источник без точки приложения, без ключа.

Все так скверно, что хуже и быть не может. Тошнотворная уверенность накатила волной. Он попытался проникнуть в тайну собора…

— Посмотри на меня!

Голос раздался из-за спины, чуть левее. Фалькенберг обернулся, принимая низкую боевую стойку.

Кинжал тут же лег в левую ладонь. Правую окружило янтарное свечение. Если он успеет ножом отразить первую атаку, то сумеет собрать достаточно силы, чтобы спалить полсобора, обратив его в черное стекло… Вглядевшись во тьму, он узрел перед собой Нигеля Халдейна.

— Фалькенберг. — В голосе принца удивление мешалось с суровой властностью.

Кристиан приветственным жестом вскинул кинжал.

— Рад нашей встрече, Нигель.

Все ощущения Дерини, весь опыт, почерпнутый в Аламуте он пустил на то, чтобы пронзить окружавший их полумрак, но там не было ни души, — кроме герцога Халдейна.

Короткий жест, — и завеса серебристого света окутала Фалькенберга. Столп холодного сияния посреди пустого собора. Ладонь Нигеля Халдейна лежала на рукояти меча.

— Я так и знал, что ты появишься здесь. Зачем она прислала тебя, Фалькенберг? Прикончить меня, пока я молюсь за Келсона? Ведь это твой излюбленный ход — удавка, стилет… и мертвецы в темных переулках. Нынче в Ремуте было довольно смертей. И не ты ли тому виной? — Он обнажил клинок.

Фалькенберг уронил руку, державшую нож.

— Не надо, Нигель. Ты один, и меня не достанешь. Я пришел не за тобой. Я хотел лишь взглянуть на это место и попытаться представить, каким оно будет завтра. И помолиться за нее.

— Ну да, ты же ее любовник… Я полагал, что именно тебе она вложит в руку клинок.

Нигель нахмурился. В серебристом магическом свете лицо Фалькенберга казалось бледным и застывшим; у кого угодно другого подобное выражение он назвал бы отчаянием. Это не было лицо ловкого наемника, которого он помнил по Форсинну. С глухим лязгом меч принца вернулся в ножны.

— И все же странно: историк-Дерини, осужденный как еретик, в главном соборе Гвиннеда молится за колдунью и убийцу.

Фалькенберг устало оперся рукой о спинку скамьи.

— Да, странные слова ты используешь… Убийство… — Со вздохом он устремил взгляд на алтарь. — Ударить ножом человека, чтобы отнять у него жену или кошелек — вот это убийство. Если же ты совершаешь это ради Короны, то таков естественный порядок вещей. В свое время мы и сами отнюдь не отличались кротостью.

— Ты прав. Но Брион был моим братом, и моим королем, а Келсон — мой племянник и также мой король. Потому я и называю это убийством. — Нигель подошел ближе, так что отблески ореола, окружавшего Фалькенберга, легли на его фигуру, и также ладонями уперся в спинку скамьи. — Сегодня в Ремутском замке было слишком много убийств. И все — во мраке, и исполнены с коварством. Я помню, прежде ты был весьма искушен в этой игре.