Я получила массу удовольствия от ее рассказов о том времени, когда Бертран был еще подростком. Мадам вспоминала малейшие и очень интересные подробности. Оказывается, он был неуклюжим и неловким юношей, совсем не тем холеным денди, о котором я столько слышала. Его успехи в школе были весьма посредственными, он вовсе не был примерным учеником, как о том восторженно повествовали его родители. В четырнадцать лет у него произошла знаменательная ссора с отцом из-за дочки соседа, неразборчивой в связях крашеной блондинки, которая курила марихуану.

Однако случалось и так, что путешествия по избирательной памяти мадам Тезак не приносили мне никакого удовольствия. Зачастую там встречались долгие, мрачные пропуски и провалы.

Она не могла вспомнить буквально ничего. В «плохие» дни она замыкалась в себе, как улитка в раковине. Она сидела молча, с недовольным видом уставившись в экран телевизора и выпятив подбородок.

Однажды утром она никак не могла сообразить, кто такая Зоя. Она постоянно спрашивала: «Кто эта девочка? Что она здесь делает?» Зоя, по своему обыкновению, отнеслась к этому совершенно по-взрослому. Но позже тем вечером я слышала, как она плачет, уткнувшись в подушку. Когда я нежно поинтересовалась у нее, что случилось, она призналась, что ей невыносимо видеть, как стареет прабабушка.

— Mam'e, — обратилась я к ней, — а когда вы с Андрэ поселились в квартире на рю де Сантонь?

Я ожидала, что она поморщится, отчего станет похожей на пожилую хитрую обезьянку, и скажет что-нибудь вроде: «Ох, я совсем этого не помню…»

Но ответ ее прозвучал коротко и резко, как удар хлыста.

— В июле сорок второго года.

Я вздрогнула и выпрямилась, глядя на нее во все глаза.

— В июле сорок второго? — переспросила я.

— Совершенно верно, — ответила она.

— А как вы нашли эту квартиру? Ведь шла война. Должно быть, это было нелегко, не так ли?

— Вовсе нет, — весело и даже беззаботно воскликнула она. — Эта квартира освободилась как-то очень неожиданно. Мы услышали об этом от concierge, мадам Руайер, которая дружила с нашей прежней concierge. До этого мы жили на рю де Тюренн, как раз над магазином Андрэ, в тесной и убогой квартирке, в которой была всего одна спальня. Поэтому мы переехали сразу же, вместе с Эдуардом, которому исполнилось тогда уже десять или двенадцать лет. Квартплата, я помню, была совсем маленькой. В те времена тот quartier [26] не был и вполовину так популярен, как сегодня.

Я пристально посмотрела на нее и откашлялась.

— Mam'e, вы не помните, это случилось в самом начале июля? Или в конце?

Она улыбнулась, явно довольная тем, что так отчетливо все помнит.

— Я прекрасно помню, что это был самый конец июля.

— А вы не помните, почему квартира освободилась столь внезапно?

Еще одна сияющая улыбка.

— Конечно, помню. Тогда состоялась большая облава. В общем, арестовали многих людей. Так что внезапно освободилось много мест, не только наша квартира.

Я молча смотрела на нее. Она не отрывала от меня взгляда. Внезапно глаза ее затуманились, когда она заметила выражение моего лица.

— Но как именно все произошло? Как вы переехали туда?

Она принялась бесцельно поправлять рукава своего платья, тщательно выговаривая слова:

— Мадам Руайер сказала нашей concierge, что на рю Сантонь освободилась трехкомнатная квартира. Вот так это и случилось. Именно так все и было.

Воцарилось молчание. Мадам перестала теребить рукава и сложила руки на коленях.

— Но, Mam'e, — прошептала я, — вам никогда не приходило в голову, что эти люди могут вернуться?

На лице у нее появилось серьезное выражение, а в складках губ возникло болезненное напряжение.

— Мы ничего не знали, — произнесла она наконец. — Ровным счетом ничего.

Она опустила голову, глядя на руки, и больше ничего не сказала.

Эта ночь была самой тяжелой. Это была самая ужасная ночь для нее и для всех остальных детей, думала девочка. Бараки были разграблены подчистую. Не осталось ничего, ни одежды, ни одеял, вообще ничего. Стеганые одеяла были вспороты, пух и перья покрывали землю белой пеленой.

Дети плакали навзрыд, кричали, икали от страха и ужаса. Малыши ничего не могли понять и все время хныкали, они звали своих матерей. Они намочили свою одежду, катались по земле, визжали от отчаяния. Дети постарше, подобно ей самой, сидели на земле, обхватив голову руками.

На них никто не обращал внимания. Они никому не были нужны. Кормили их очень редко. Дети были настолько голодны, что щипали сухую траву, сено, солому. Никто не пришел, чтобы успокоить и утешить их. Девочка задумалась: те полицейские… Неужели у них не было своих семей? Неужели у них не было своих детей? Детей, к которым они возвращались домой? Как они могли так жестоко обращаться с чужими детьми? Может быть, им приказали так вести себя, или для них это было вполне естественным и самым обычным делом? Может быть, они были машинами, а не живыми людьми? Девочка пристально всматривалась в них. Нет, они казались настоящими, из плоти и крови. Они были мужчинами. Она ничего не могла понять.