– Ты… брат, не держишь своего слова?

– Подожди, кацо… – Черноусый смотрел в сторону. – Зачем тебе столько денег? Все равно ведь детям отдашь, а дети размотают на барахло… Отдай их мне… на время. Как в сберкассу. А я тебе процент буду платить. Хороший процент. Каждый год десять процентов, понял? А сберкасса только три платит. Сравни, кацо. Деньги я тебе верну. Обязательно, кацо, верну. Золотом. Через несколько лет.

– Хорошо, я согласен, – сказал Сусликов.

– Правда? – обрадовался бандит. – Ты молодец, кацо! А насчет процентов ты, кацо, не сомневайся. Я их тебе каждый год высылать буду. Ты только адрес мне дай, кацо.

– Адрес дать можно… Запоминай. Свердловск. Главпочтамт, до востребования, Сусликову.

– Свердловск… до востребования… Сусликову, – повторил бандит, шевеля губами. – Запомнил, кацо, запомнил, дорогой… Не сомневайся, получишь свои денежки… Фамилия у тебя красивая. Я люблю сусликов. Вообще люблю животных. Особенно барашков.

– Так я могу идти? – с надеждой спросил командированный.

– Подожди, кацо… Куда идти? – даже испугался Горный брат. – Я же за тобой приехал, в аул забрать. Хотя подожди… Что ты в ауле делать будешь?.. Моих барашков кушать… Нет, кацо, не надо тебе в аул ехать… И отпустить я тебя не могу, кацо. Милиция тебя ищет…

– Меня не ищет милиция, – оказал Сусликов. – Я им без интереса.

«Я сам ищу милицию», – хотел добавить он, но воздержался.

– Ищет, кацо… ищет… есть такая информация. Попадешь им в лапы, кацо, сразу расколешься… Выдашь меня…

– Не выдам… брат, – Сусликов хотел оказать эти слова уверенно, но голос предательски дрогнул, так хотелось командированному швырнуть бандита в «лапы» милиции.

– Выдашь, кацо… Выдашь… С потрохами… Что же мне с тобой делать?

Горный брат ненадолго задумался. И по тому, как светлело лицо бандита, Сусликов понял, что выход найден.

– Резать тебя придется, кацо, – вздохнул Горный брат. – Другого выхода нет. Ты пойми, нет другого выхода. Не хотел я этого делать, кацо, но ничего не поделаешь. Привязался я к тебе даже, кацо. Полюбил, как брата. Но пойми, дорогой, не могу я тебя отпустить, а потому придется резать. Ты, дорогой, не обижайся, но иначе нельзя. Я тебя в сердце ударю. Это лучше кацо, чем горло резать. Барашку, когда горло режешь, он еще долго бьется, а когда в сердце – то легко дух отлетает. Ты не бойся, это не больно, кацо. Я бью точно. У меня ошибки не бывает. Так что ты не волнуйся, дорогой. Ничего не почувствуешь. Снимай пиджак, дорогой, рубаху расстегивай. Одежда мешать будет, хочу точно ударить.

– Ты почему не раздеваешься, кацо? – спросил он через некоторое время.

– Зачем мне раздеваться? Мне незачем раздеваться, – ответил Сусликов.

– Через одежду хуже. Могу неточно ударить. Будешь мучиться, кацо. Второй раз бить надо. Зачем это нам, дорогой?

– Не зарежешь ты меня… брат, – сказал Сусликов.

– Это почему же? – удивился бандит,

– Не зарежешь, и все.

– Ну это ты брось…

– Честно.

– Побежишь, что ли? Так тогда придется в спину. В спину хуже всего.

– Не побегу.

– Тогда чего ж ты мне зубы заговариваешь? Зарежу.

– Не зарежешь. Случится что-нибудь.

– Чего ж это может случиться?

– Не знаю. Что-нибудь да случится.

– Это почему ж ты так уверен?

– Дело в том… брат, – сказал Сусликов, – что я… любимчик жизни.

– Чего… чего?

– Любимчик жизни.

Бандит рассмеялся хриплым, грустным смехом.

– Надо же… придумать такое, кацо… Я тоже любимчик жизни, кацо. Мне все время везет. Когда был маленьким, кошелек с деньгами нашел. Отец был скряга из скряг. Всю жизнь деньги копил. Умер – ни гроша не оставил. А я стал колодец копать под яблоней – на кубышку наткнулся. Двадцать тысяч рубликов. С собой в могилу хотел забрать, мошенник. Деньги, правда, кацо, старые были. Реформа прошла скоро, и вся кубышка пропала. Не догадался, старый скупердяй, в золото обернуть. Ну да мне опять повезло. Тебя вот встретил. Тут уж дело верняк, кацо. Сейчас вот, дорогой, зарежу тебя, камней за пазуху набью и с моста – в речку. До зимы на дне пролежишь, а зимой тебя подо льдом понесет, кацо, аж до самого синего моря. Плавай там, кацо, сколько влезет. А я на поезд и в горы. В такой аул забьюсь, что в жизни меня никто не найдет, кацо. Ни сестрица дорогая, двоюродная, ни муженек ее. Дом построю, кацо, буду жить-поживать, золото наживать. Вот и думай, кацо, кто из нас любимчик жизни.

– Я любимчик жизни, – сказал Сусликов. – Я совсем по-другому любимчик жизни.

– Как же это – «по-другому»?

– Я к ней неравнодушен, а она ко мне.

– Взаимный интерес, что ли?

– Наподобие этого.

– Ну и много ты накопил… язвенник? – презрительно спросил бандит,

– Абсолютно ничего.

– Вот видишь.

– Мне деньги не нужны. Я к ним равнодушен. От них только одно беспокойство. Сидишь – дрожишь, ничего больше не видишь, ни о чем, как о них, не думаешь.

– Что ж тебе тогда от жизни надо, кацо? – спросил Горный брат.

– Ничего. Просто, чтобы она была. Ездить, смотреть, удивляться. Всю жизнь удивляюсь, и конца не видно. Присматриваюсь к ней и никак не могу понять, что же это за штука. Ну а она, наверно, ко мне присматривается, играет со мной в кошки-мышки.

– Доигралась…

– Еще посмотрим…

– И смотреть нечего… Я, дорогой, считаю, что жизнь штука простая, нечего к ней присматриваться. Надо ее брать за горло, кацо. Взял за горло и шарь по карманам. Бери, что лежит, пока она у тебя в руках бьется, как баба. А карманы, дорогой, у жизни всегда набиты. Золотом набиты, вином хорошим, девушками красивыми, домами каменными, «Волгами» белыми. Ну да ладно, кацо, хватит трепаться, тебе это все равно уже ни к чему… Снимай пиджак, дорогой…