Шрифт:
Он оглянулся на Романа, и Роман кивнул ему. Взбодрившись, отец Николай запел густым голосом:
Спаси, Господи, люди Твоя
И благослови достояние Твое,
Победы православным Христианом
На сопротивные даруя
И Твое сохраняя
Крестом Твоим жительство!
Монаху Роману стало тепло на душе от голоса Николая. Он боялся, что тот от волнения снова будет говорить без умолку, как там, на Вороньем Камне. И Роман стал мысленно подпевать впереди идущему спутнику своему.
С детства он любил петь. Знал все народные песни и сказания, но больше всего ему нравилось песнопение церковное. Став монахом и получив новое монашеское имя от Романа Сладкопевца, он в том углядел для себя предзнаменование. Однажды тайком произвел он на свет кондак131 собственного сочинения, который показался ему столь совершенным, что Роман стал особенно благодарить небесного своего покровителя, зачинателя кондаков. Так он насочинял множество кондаков на всякие праздники, и все они казались ему прекрасными, а сам себе он уже казался новым Сладкопевцем и лишь ждал часа, когда можно будет выказать свое дарование. Но в то же время бес гордыни стал все больше и больше обуревать его. Постепенно сделался Роман нетерпимым к людям, замечал в каждом грехи его и всякую малую погрешность возводил в чин смертного греха. Даже о некоторых иерархах иной раз мог свое суждение иметь, и суждение не самое лицеприятное.
Но и себя на исповедях не жалел Роман, принявший сан монаха. Однажды, исповедуясь отцу настоятелю, он произнес следующие слова:
— Неистово многогрешен аз, владыко! Несть конца неправде под моим ангельским одеянием…
— Э, постой-ка, — перебил его настоятель. — Не перегнул ли ты палку, брат Роман? Коли у тебя под ангельским одеянием сплошная неправда, то как же ты можешь носить сей образ на себе? Тут дело далеко зашло. Слышал я о тебе, что ты кондаки сочиняешь и даже тайно кое-кому дерзаешь петь их, собирая вокруг себя восторженных почитателей. А ну спой мне наилучший из них.
Роман смутился, но спел свой собственный кондак, посвященный Рождеству Христову. «Вот он мой миг!» — думалось ему, ибо ведь и Роман Сладкопевец впервые прославился своим рождественским кондаком. Но вдруг он увидел весьма строгое выражение на лице настоятеля и внезапно осознал, насколько кондак Романа Сладкопевца лучше, нежели сей, только что спетый.
Долго молчал настоятель. Роман все ждал и ждал слов от него, а он все молчал и молчал, молчал и молчал. Оторопь взяла Романа. Он догадался, что значит сие скорбное молчание. Догадался и спросил:
— И сколько молчать мне заповедуешь?
— До тех пор, пока не осознаешь заблуждений своих, — вмиг просветлев лицом, сказал настоятель. — До тех пор, покуда само из тебя не прорвется слово человеческое. Одним могу тебя утешить — глядишь, после благого молчания твоего и впрямь научишься сладостные кондаки и прочие песнопения сочинять.
Так и случилось, что более двух лет тому назад монах Роман принял обет благого молчания. Молчальником он на Неву вместе с Александром и отцом Николаем ходил. И был миг, когда показалось ему там, что готово прорваться его молчание. Ратмир, любимейший певец князя Александра и всего народа, пал в битве, и никто не мог утешиться, оплакивая эту гибель. Что-то подсказывало Роману: прерви молчание, спой и утешь Александра. Но что-то и сдерживало его: нет, рано, и года не прошло, как ты молчишь, разве бывают столь кратковременные послушания? Терпи — и воздастся тебе еще больше. Так он мучался тогда, но не прервал молчания.
И вот теперь Роман шел след в след за отцом Николаем, нес лампадку, на которой горел огонек, зажженный от Благодатного Огня, сходящего в Иерусалимском храме Воскресения Христова в субботу перед Пасхой, и волнение распирало его — неужто теперь, через два молчаливых года, за которые ни словечка не было им промолвлено, суждено ему прервать обет? Он думал так потому, что чувствовал, как пение рождается в душе, как распирает оно его легкие, готовое вот-вот вырваться наружу.
Но покамест он лишь мысленно подпевал отцу Николаю. Они перешли все озеро и ступили на берег. Снег влажно хрупал под ногами, становилось все теплее и теплее. С берега еще раз посмотрели на сражение. Видно было, что немецкую свинью упорно делят надвое, но хватит ли сил добить, довалить ее?..
— Помогай Боже! — перекрестился отец Николай и двинулся дальше по берегу, отходя от озера, дабы хвостовые немецкие заставы не заметили их. Он и петь теперь стал совсем тихо, боясь, что их услышат. А Роману все больше и больше хотелось поднять голову к небесам и запеть во всю силу своих отяжелевших легких.
Он вдруг отчетливо увидел несовершенство своих прежде сочиненных песнопений, их затянутость, от которой создавалась заунывность. Как мог он дерзать сравнивать себя с Романом Сладкопевцем! Теперь это не укладывалось в его голове, и горячая благодарность к отцу настоятелю, направившему его на путь истинный, заливала грудь монаха-молчальника.
Они с отцом Николаем шли по лесу, вспученному болотными кочками, и идти было нелегко, а главное — страшно, что споткнешься, упадешь и погасишь Благодатный Огонь. То там то сям вдалеке виднелись немецкие заставы, но Бог миловал, и они миновали их благополучно. Под снегом было сыро, и ноги Романа, обутые в легкие монашеские калиги132 , быстро намокли. Но он старался не замечать этого, думая только о цели крестного хода. Наконец он и отец Николай, обойдя стороной все береговое расположение войск ордена, стали выходить к озеру, а когда вышли, глазам их предстала совсем иная картина, нежели та, которую они могли наблюдать со стороны, еще только отправляясь в свой крестный ход. На льду озера творилось уже нечто совсем беспорядочное — битва шла всюду, воинские построения распались на множество кусков. Трудно было сказать, кто кого одолевает, но отец Николай твердо заявил: