– Не дадут, – вздохнул Суворов. – Недруги мои взбунтуются.

Рибас возражал: слово князя крепко.

– Не пришлось бы мне с вами, Осип Михайлович, разговаривать, если бы не гренадер Новиков, – сказал Суворов. – Подо мною в бою коня убило. Я казаку кричу: «Стой! Коня мне!» А казак оказался турецкий, и меня вязать хотели. Да Новиков отбил…

Генерал затих, забылся. Потом писал ответ и представления к наградам. С вала в зрительную трубку Рибас смотрел на усеянную телами косу. Из пяти тысяч трехсот турок ранеными спаслось всего триста. Суворов докладывал князю о ста тридцати шести убитых русских, но в лазаретах от ран умерло еще более ста. И среди них – премьер-майор Мариупольцев Карл Вильсен. Рибас переночевал в Кинбурне. Утром генерал-аншеф позвал его.

– Я недели две на коня не смогу сесть. Но скажите князю, что лазутчик донес: из Очакова после Кинбурна население бежит. Там сейчас всего тысяч шесть гарнизона. Пусть поспешит.

В Херсоне, подъехав к дворцу, Рибас послал в свой дом адъютанта на рекогсносцировку, а сам отправился к Потемкину. Тот, услыхав, что в Очакове гарнизон малочислен, нахмурился:

– Спешит генерал-аншеф. У турок там флот.

Попов обрадовал бригадира вестью о том, что Войнович не погиб: эскадру его пять дней носила по морю стихия, утопила вместе с командой фрегат «Крым». Корабль «Слава Екатерины», на котором держал флаг контр-адмирал Войнович, потерял мачты и бушприт, «Святой Павел» – грот, бизань и форстеньгу, но в Севастополь они смогли дойти. А корабль «Мария Магдалина» был прибит бурей к Константинопольскому берегу и сдался туркам.

– Капитан оказался предателем, – сказал Попов.

– У них, верно, ни руля, ни мачт не было, – возразил Рибас.

– Он должен был взорвать судно.

– Я был в Средиземном при меньших бурях, – сказал Рибас. – После них порох никуда не годился. Сырым порохом судно не взорвешь.

– Капитана надо обменять на пленных и судить, – не унимался обычно добродушный Базиль. Он был произведен в бригадиры. И Рибас заметил:

– Можно понять неприязнь морских, офицеров к сухопутным бригадирам. Вы знаете, Базиль, что остается, когда трюмы полны водой? Остается молиться. Надо обрадовать Суворова тем, что эскадра Войновича спаслась. Я напишу ему.

Вместе с адъютантом ко дворцу Потемкина пришел Виктор Сулин.

– Я уезжаю в Кременчуг, – сказал бригадир.

– Вы не хотите видеться с Анной Михайловной? – спросил Виктор.

– Потемкин требует, чтобы я ехал сейчас же. На Днепре строят галеры, но медленно. Надо торопить.

– Вы избегаете ее. И зря. Она предана вам. Что ей сказать?

– Пусть живет по совести.

– Уверен, она не уедет. Будет ждать вас, – сказал Виктор.

– Прекрасно. Я вернусь месяца через два.

– Я собираюсь в Петербург.

– Найдите меня в Кременчуге.

Но в Кременчуге они не встретились: Рибас был на верфях, Виктор оставил ему записку, в которой уведомлял, что Анна Михайловна в Херсоне.

Не только дежурные офицеры Потемкина не сидели на месте, но и он сам, забыв хандру, разъезжал повсюду. Вернувшись в Херсон, бригадир узнал, что князь побывал у Суворова в Кинбурне, под Очаковым, а теперь собирается в Елисаветград. Бригадиру предстояла встреча с Айей, но он оттягивал эту минуту, расспрашивая Базиля Попова о новостях.

– Представьте, Суворов оказался прав, – говорил Базиль, – генералы, по старшинству выше его, строили козни, чтобы орден Андрея Первозванного ему императрица не дала. Но князь настоял.

– А что на Кубани?

– Полная виктория. В ставке шаха даже взяли десять тысяч пудов коровьего масла.

Рибас сел писать поздравительное письмо Суворову, а Базиль говорил под руку:

– Кого вы прячете от всех в своих херсонских покоях? Я видел ее издали. Хороша, как райский цветок. Мы все считаем, что затворничество вовсе не к лицу такой красавице.

И Рибас со смутным чувством на душе поехал домой, где все повторилось: Айя стояла у печи в кабинете-гостиной, открыто, радостно и в то же время гордо смотрела на него. И бригадир понял: именно эта гордость оскорбляет его. Он усматривал в гордости беглянки цинизм. Будь она, покорной, повинись – все было бы иначе.

– У меня все собрано и я уезжаю, – сказала она. – Не беспокойтесь. Я только хотела увидеть вас.

– Дело давнее, – начал он, – но почему все-таки вы уехали тогда, из Новоселицы? Скажите, хотя бы для того, чтобы прибавить к моему опыту и этот случай.

– Я была больна.

– И это – причина не дождаться меня и уехать? Может быть, просто – казак оказался неотразим?

– Он помог мне.

– В чем?

– Я не хотела стеснять вас, обременять моим тогдашним положением.

– Каким именно? – удивился он.

– Я должна сказать вам, Джузеппе… Позвольте мне называть вас так, как Виктор. Я должна сказать вам, что у вас родился сын.

Он не поверил. Но здесь же понял: не верить ей нельзя. Причина открытого счастья и гордости в облике и глазах женщины мгновенно объяснялись. Сын? Она уехала, чтобы родить…