— Боже мой, он вспыхнул, как девушка! Такой отважный и сильный и вдруг испугался кисейной барышни. Ну, скажите хоть что-нибудь, например: «папа» или «мама». Ну! — она тормошит его, заглядывает в глаза и не может определить: карие они или черные. — Ну, тогда давайте по порядку, как на экзаменах — ваше имя? Тимош? Чудесно. Вы, наверно, сын гетмана? Нет? Очень жаль. Вы читали эту книгу? А что же вы читали?

Не задумываясь, он перечисляет прочитанные книги.

— А Мопассана читали? — не унимается барышня.

— Нет.

— Гюго?

— Полное собрание.

— Дюма?

— Отца и сына.

— Ну, вот видите, какие мы с вами образованные. Это все — французы. Я читаю их в подлиннике. Очень легкий язык нужно только «эр» произносить вот так: «ме-еси», «ме-ек-еди» и говорить в нос. Повторите.

Тимош не отвечает.

Они должны сейчас расстаться, дороги расходятся.

Но что-то безотчетное внезапно удерживает ее:

— Удивительно, я только теперь увидела вас по-настоящему. Шла всё время рядом и не видела, — она потупилась, но тотчас вскинула голову, — какие у вас ясные глаза. Совсем детские. Никогда не видела таких.

Она снова потупилась, потом вдруг наклонилась: внизу в придорожном кустарнике в липких нитях метался и трепетал маленький мотылек с неяркими серовато-голубыми крылышками. Порывистым, почти судорожным движением девушка подхватила мотылька, торопливо, неспокойно, словно происходило что-то очень важное, решающее для нее, принялась освобождать его от паутины, расправлять крылышки. Потом подняла вверх на раскрытой ладошке:

— Лети!

Но мотылек оставался недвижимым.

Тогда она опустила его на душистый нежный цветок и что-то прошептала, чуть заметно шевельнув губами. Глянула вниз, на туго натянутые нити паутины, на сухие, напряженные угловатые лапы, притаившиеся в черном углу, вздрогнула и брезгливо отвернулась:

— Скажите, — заглянула она в глаза Тимоша, — у вас бывает такое чувство, ну, вот — хочется вырваться, убежать…

Тимош не понял ее.

— А бывает так: окружающие люди кажутся вам чужими?

Тимош снова не понял.

Она нахмурилась:

— Ну, мне пора… Уже — город…

Зашагала было прочь — торопливые, сбивающиеся шаги провинившегося ребенка. Внезапно вернулась, остановилась, всматриваясь в зеленую веселую даль:

— А наши березки все-таки виднеются! — тряхнула тяжелыми косами. — Смотрите, вот видна уже ограда городского сада. Я бываю там каждое воскресенье.

…Дома Тарас Игнатович озабоченно допытывался:

— Где ты пропадал? Я ведь звал тебя.

Тимош буркнул что-то насчет казаков.

— Казаки, казаки, — рассердился старик, — не видал казаков, что ли? Голову на плечах нужно иметь, — и придвинулся к Тимошу. — Слышал питерского?

— Питерского? — рассеянно переспросил Тимош. — Какого питерского?

— Да ты что, не слыхал? Ты где был? Или у тебя от страха всё в голове перемешалось! — и крикнул жене: — Вот, старуха, дожили. Любуйся — это, значит, я его на сходку за ручку водил! Додержали молодца до венца! Довольно. Завтра па завод. На шабалдасовский.

— Я на паровозный хотел, — попытался отстоять свое Тимош, — и отец там работал.

— На паровозном место не приготовлено. Ты на шабалдасовском оправдай себя.

Ночью Тимош кричал во сне, бредил, кого-то звал. Промаялся до утра. Прасковья Даниловна так и осталась в полной уверенности, что сходки и политика не под силу ее слабенькому, хворому младшенькому.

На завод, разумеется, за один день устроить не удалось, только в начале следующего месяца обещали определить парня, намекнув Ткачу, что нужно будет прибавить в метрике годок-другой.

В воскресенье с утра отправился в городской сад.

Все лужайки и дорожки были забиты гуляющими парочками, на полянах играли в горелки, водили хоровод, на площади перед входом в сад кружила карусель. Публика кругом была простая, местные девчата и парубки, Тимош чувствовал себя легко, по-домашнему и даже самому себе казался уверенным и франтоватым. Однако мало-помалу уверенность его исчезала, а празднично начищенные сапоги покрылись пылью. Когда Руденко решил уже, что не увидит ее, девушка возникла перед ним в ослепительно белом платье.

Она была не одна — смуглая подруга, строгая, прямая, как жердь, держала ее под руку. Тимош никогда не видел такого уничтожающего взгляда и вдруг почувствовал, что праздничная рубаха его неладно скроена, рукава невыносимо коротки, а брюки узки, и что на сапоге, на самом видном месте, огромная латка.

Девушка, заметив его смущение, приказала спутнице:.

— Ступай, Зинаида, я догоню тебя, — и шепнула Тимошу: — Видишь, я не могу сегодня. Приходи в субботу к вечерне в храм Благовещенья. Прощай.