— Неправильно звучит, — сказал он однажды. — Почему звук неправильный?

— Его нужно настроить, — отвечал Крис, не раз пытавшийся сделать это.

В конце концов он только порвал струны внутри. На этом попытки извлечь что-либо из двух пианино закончились. Кроме них на чердаке было пять патефонов, каждый с небольшой белой фигуркой собаки, очаровательно поднимающей мордочку, как бы вслушиваясь в звуки музыки. Правда, работать мог только один. Мы часто заводили его и по чердаку разносилась странная, диковинная музыка со старых пластинок. В нашем распоряжении было несколько стопок пластинок с записями Энрико Карузо, но, к сожалению, они пришли в негодность, сложенные одна на другую даже без картонных конвертов. Сев полукругом, мы слушали их несколько раз. Мы с Крисом знали, что он был одним из величайших певцов-мужчин, и теперь у нас была возможность оценить его искусство. Его голос был таким высоким, что казался фальшивым. Непонятно, что в нем было такого великого. Правда, по непонятной причине Кори он очень нравился.

Потом у патефона постепенно кончался завод, и голос Карузо превращался в стон. Тогда один из нас со всех ног бросался к патефону и заводил до отказа, так, что голос Карузо становился похожим на скороговорку утенка Дональда. Близнецы хохотали. Естественно, ведь это был их тайный язык.

Кори целями днями сидел на чердаке и слушал пластинки. Но Кэрри, наоборот, вечно слонялась в поисках новых занятий, не зная, чем бы еще себя развлечь.

— Я ненавижу это огромное, гадкое место! — вопила она в триллионный раз. — Заберите меня отсю-у-уда! Немедленно! Сейчас же! Заберите меня, или я буду пинать стены! Я буду! Я могу! Не думайте, я могу!

Подбежав к стене, она начала колотить в нее руками и ногами и умудрилась содрать в кровь свои маленькие кулачки, прежде чем ее удалось оттащить.

Мне было жаль и ее, и Кори. Мы все были не прочь разрушить эти стены и бежать куда глаза глядят. Правда, в случае с Кэрри стены могли скорее рухнуть от ее трубных воплей, когда они достигнут крещендо, как упали стены Иерихона.

Для нас стало настоящим облегчением, когда она, преодолев свои страхи, научилась сама находить дорогу вниз, в комнату, где могла поиграть с куклами, маленькой плитой и чайными чашечками (у нее была даже кукольная гладильная доска с утюгом, который, правда, не нагревался). В первый раз я обратила внимание на то, что близнецы могли провести несколько часов друг без друга. Крис говорил, что это хорошо. Кори был в восторге от патефонной музыки на чердаке, а Кэрри внизу болтала со своими куклами и «вещами».

Еще одним способом проведения времени было бесконечное купание и мытье головы шампунем. В конце концов мы, наверное, превратились в самых чистых детей на свете. Мы дремали после ленча, который пытались растянуть как можно дольше. Мы с Крисом устраивали соревнования: кто быстрее очистит яблоки, не отрывая ножа, чтобы кожура сходила спиралью, чистили апельсины, стараясь полностью удалить белую мякоть, которую терпеть не могли близнецы, раскладывали сырные крекеры на четыре равные части по коробочкам.

Нашей самой опасной и увлекательной игрой было передразнивать бабушку, всегда боясь, что вот сейчас она войдет в дверь и застанет одного из нас переодетым в какую-нибудь паршивую серую скатерть с чердака, изображающую ее вечную униформу из серой тафты.

— Дети, — говорил Кристофер, стоя у двери с невидимой корзиной для пикника. — Надеюсь, вы вели себя скромно, почтительно, одним словом, подобающим образом? Ваша комната в вопиющем беспорядке. Девочка, ты, в том углу, поправь наволочку на подушке, или я раздроблю тебе череп одним взглядом!

— Пощади, бабушка! — восклицала я, падая на колени и подползая к «бабушкиным» ногам, молитвенно сложив руки. — Я смертельно устала, ведь я отскребывала налет со стен на чердаке. Я должна была отдохнуть!

— Отдохнуть?! — рычала «бабушка», платье которой было вот-вот готово упасть. — Нет отдыха для развращенных, испорченных и недостойных. Они работают до самой смерти, а потом в аду их подвешивают над жаровней на вечные времена! — И он начинал зловеще двигать руками над покрывалом, от чего близнецы пугались и вскрикивали. После этого, скрываясь за взметнувшейся вверх скатертью, «бабушка» таинственно исчезла, а на ее месте стоял Крис и широко улыбался.

В эти первые недели секунды казались нам часами, несмотря на все наши попытки отвлечься и не думать о времени, а перепробовали мы бессчетное количество занятий. Наши сомнения и страхи, надежды и бесплодные ожидания постоянно держали нас в напряжении. Желанный миг свободы все не приходил и не приходил.

Теперь близнецы бежали ко мне со своими занозами и царапинами от гнилых досок на чердаке. Я аккуратно вынимала занозы пинцетом, а Крис прикладывал антисептик и заклеивал ранки пластырем, который они очень любили. Небольшой ранки на пальце было достаточно, чтобы они начинали требовать, чтобы я утешала их всеми возможными способами, укачала, положила в постель и на прощание пощекотала, чтобы они развеселились. Маленькие ручки то и дело норовили обнять меня. Я была любима, очень любима. И очень нужна.

Наши двойняшки больше походили на трехлетних, чем пятилетних детей. Не речью, а скорее поведением: тем, как они терли глаза своими маленькими кулачками, надували губы, когда им в чем-то отказывали, или задерживали дыхание и наливались краской от недовольства, вынуждая давать им то, что они просят. Я сдавалась гораздо легче, чем Крис, всегда говоривший, что, как бы они ни старались, все равно не задохнутся. Все равно видеть их лица ярко-пурпурными было страшновато.

— В следующий раз я просто буду игнорировать их, — сказал как-то наедине Крис. — И хочу, чтобы ты делала то же самое, даже если для этого придется закрыться в ванной. И, поверь, с ними ничегошеньки не случится.