— Ты ведь не думаешь, что происходящее со мной отвратительно, правда?

— спросила я Криса. Он наклонился и коснулся лицом моих волос.

— Кэти, я не думаю, что все, что касается человеческого тела и его функций, может быть отвратительным. Наверное, во мне говорит будущий врач. О тебе я думаю именно в этом ключе: если ценой нескольких неприятных дней каждый месяц ты в конце концов превратишься в такую же прекрасную женщину, как наша мать, я целиком и полностью за это. И потом, если это больно, вспомни о своих танцевальных упражнениях. Ты сама говорила, как больно делать некоторые из них. Я крепче обняла его руками, и он на секунду запнулся.

— Я тоже плачу свою, собственную плату за то, чтобы стать мужчиной. Мне в отличие от тебя не с кем поговорить об этом. Я вынужден один справляться со своими комплексами и искушениями. Иногда я боюсь, что мне никогда не удастся стать врачом.

— Крис, — запинаясь, промолвила я, — ты когда-нибудь сомневаешься в ней?

Он нахмурил брови. Я заговорила, прежде чем он смог что-нибудь недовольно фыркнуть в ответ:

— Тебе, несмотря ни на что, не кажется иногда СТРАННЫМ, что она держит нас взаперти так долго? У нее масса денег, я просто уверена в этом. Это кольцо и браслеты, они совсем не поддельные, как она говорит, я знаю.

Сначала я почувствовала, как он сделал движение, чтобы отодвинуться от меня, но, выслушав до конца все, что я сказала о его идеале и символе женского совершенства, он снова обнял меня и прижался ко мне щекой. Его голос был срывающимся от переполнявших его чувств, когда он произнес следующую фразу:

— Иногда я перестаю быть тем неунывающим оптимистом, которым ты меня считаешь. Иногда меня охватывают точно такие же сомнения. Но я всегда мысленно возвращаюсь к тому дню, когда мы приехали сюда, и чувствую, что должен верить ей, как это делал папа. Помнишь, как она говорила: «Все странные вещи имеют причину. И все всегда происходит к лучшему». Поэтому я продолжаю верить. Я верю, что у нее есть серьезные основания не пытаться тайно увезти нас в какой-нибудь закрытый пансионат и держать нас здесь. Она знает, что делает, и, Кэти, если бы ты знала, как я ее люблю. Ничего не могу с собой поделать. Что бы она не делала, я все равно буду любить ее.

«Он действительно любит ее больше моего», — с горечью подумала я.

Регулярные посещения совсем прекратились. Однажды мама не приходила к нам целую неделю. Когда она, наконец, появилась, то сказала, что ее отцу стало намного хуже. Я была страшно рада.

— Он правда очень болен? — спросила я со слабым чувством вины в голосе. Я знала, что нехорошо желать его смерти, но его смерть означала наше спасение.

— Да, — торжественно сказала она, — ему намного хуже. Теперь это может произойти каждый день, Кэти, каждый день. Не поверите, как он старадает, как он мучается! Скоро он уйдет от нас, и вы будете свободны.

Неужели она считала, что я настолько зла, что желаю этому человеку смерти сию минуту? Боже упаси! Но, с другой стороны, сколько можно сидеть под замком? Мы хотели наружу, к свету, и чувствовали себя очень одиноко без новых людей, отрезанные от остального человечества.

— Итак, это может произойти с минуты на минуту, — сказала она и поднялась, чтобы уйти.

— Не трясись, повозочка, свези меня домой, — замурлыкала я и принялась убирать кровати, ожидая новостей о том, что наш дедушка находится на пути в рай, если ему зачли его пожертвования, или в ад, если Дьявола все-таки нельзя подкупить.

— Если будешь там раньше моего…

В дверях снова появилась мама, вернее ее усталое лицо.

— Он перенес кризис. На этот раз он выкарабкается.

Дверь закрылась, и мы остались наедине с рухнувшими надеждами.

В эту ночь, как и всегда, я укладывала близнецов, мама давно перестала это делать. Я целовала их и слушала их молитвы. Крис тоже помогал мне. В их больших, провалившихся глазах без труда читалась любовь к нам. Когда они заснули, мы подошли к календарю, чтобы зачеркнуть еще один день. Снова наступил август. Исполнился ровно год нашего заключения.

Прошел еще год, почти так же, как и первый. Мама приходила все реже, но всегда приносила обещания, заставлявшие нас надеяться, что освобождение близко. Каждый день мы заканчивали, вычеркивая очередную клетку в календаре.

Теперь у нас было три календаря с большими красными крестами. Первый и третий были заполнены наполовину, второй целиком, как будто залиты кровью. Умирающий дедушка, которому было уже шестьдесят восемь лет, не торопился испустить дух и все жил, и жил, и жил, пока мы сидели в нашем заточении.

По четвергам слуга Фоксворт-Холла уезжали в город, и тогда мы с Крисом тайком выбирались на черную крышу, чтобы впитывать в себя живительный свет солнца или дышать свежим воздухом под луной и звездами.

Хотя было высоко и опасно, мы чувствовали себя почти на воле, где наша истосковавшаяся кожа чувствовала на себе настоящий ветер.

Там, где два крыла дома встречались, образуя угол, мы могли чувствовать себя в безопасности, надежно скрытые трубой. Ни один человек не мог заметить нас с земли.