– Ну вот они и приносят свои шмотки мне. Хотят свободного пространства – нате, пожалуйста! Приносят на два месяца. Если вещь не продается, я ее возвращаю. Я беру двадцать процентов комиссионных. Часто они пропускают все сроки и так и не приходят ни за своими деньгами, ни за тряпками. Может, на Гавайях отдыхают, может, в очередной раз разводятся.

Абигайль рассмеялась, откинула назад ворох рыжих волос, а сама тем временем не сводила пристального взора с Тимоти, который вытанцовывал вокруг очередной «старой коровы», пытавшейся втиснуться в платье от Джин Мюр, предназначенное для женщины вдвое ее моложе.

– Цены до смешного низкие, – продолжала Абигайль. – Здесь можно купить трехсотфунтовый костюм от Жозефа всего за пятьдесят – восемьдесят фунтов, надеть пару раз, и все начинают думать, что ваш муж богат, как Крез, или что у вас есть любовник-мафиози. Ярмарка тщеславия, точнее не скажешь, дорогая! И заметь, внакладе никто не остается.

Она снова рассмеялась, затем поставила кофейную чашку и поплыла ко входу – приветствовать совершенно поразительное создание, сплошь состоящее из одних глаз и ног, которое, приоткрыв дверь, неуверенно застыло на пороге. В руках у девушки был какой-то пакет. Абигайль без долгих слов взяла его у нее, раскрыла, извлекла нечто воздушное и летящее из черного шелка.

– Негодница вы эдакая! – услышала я ее голос. – Ладно, оставьте, дорогая. Я знаю, кому предложить. За сотню уйдет.

Девушка кивнула и растворилась точно мираж. Абигайль вернулась ко мне с платьем.

– Разве можно их в чем-то винить? – сказала она и выложила на стол передо мной маленькую бирку. На ней значилось имя знаменитого молодого модельера. – Манекенщицам, разумеется, не разрешают продавать модели. Но что делать и как прикажете жить, когда тебе всего шестнадцать и ты только начинаешь? Приходится спарывать бирку и тащить сюда. Через пару лет эта малышка будет стоить полмиллиона. И тогда здесь вы ее больше не увидите, точно вам говорю.

Зазвонил телефон – следовало отметить, звонил он не слишком часто. Абигайль подпустила в голос найтсбриджского акцента.

– Торговый центр, – бросила она и подмигнула мне. Затем зазывные нотки исчезли, и она скорчила кислую мину. – Нет, не совсем так, – сказала она в трубку. – Леди Фортескью умерла… – Абигайль возвела глаза к потолку. – Нет, мне не приходит на ум никто другой… Нет, это будет неудобно… Ну, если вы настаиваете… – Она повесила трубку и прищелкнула пальцами. – Хозяйка, мать ее за ногу! Способна ли я управлять этим магазином или нет? – передразнила Абигайль, затем передернула плечами. – Чтоб ее!

«Старая корова» удалилась, так ничего и не купив. Тимоти прихорашивался перед зеркалом. Был уже почти час дня, и я решила приступить к делу.

– Абигайль, могу ли я пригласить вас на ленч? – спросила я.

Она удивилась:

– Это совершенно необязательно.

– Но мне хочется.

– Ладненько, – сказала она после секундной паузы и обернулась к Тимоти: – Можешь продержать осаду примерно с час, дорогой? Только ничего не покупать, ни одной гребаной тряпки, понял? Мы будем «У Луиджи», это на тот случай, если вдруг явится леди Ди и принесет на продажу свадебное платье. – Затем она тихо добавила: – Сильно напиваться мне совсем ни к чему. Ну что, вперед? – Она подала мне пальто.

Однако ленч растянулся не на один час, и Абигайль все-таки напилась. Я – тоже. Зато когда где-то около трех мы с ней вышли из ресторана, я очень много чего о ней знала. И что еще важнее – обрела друга. И что гораздо важнее – моя идея обрела крылья, расправила их и превратилась в проект. И передо мной замаячили очертания новой, неизведанной жизни.

– Можешь называть меня просто Гейл, – сказала Абигайль, когда официант подвел нас к столику у окна. – Абигайль меня никто не называет. Кроме этой гребаной хозяйки.

Женщина она была крупная. Трудно судить о возрасте женщины с такими типичными для ирландцев огненнорыжими волосами и свежим цветом лица, но, полагаю, ей было за сорок. И вообще, вид у нее был такой, будто жизнь она провела на продуваемой всеми ветрами ферме, а судя по жесту, каким запахивала одежду на груди, ветры эти продолжали дуть.

Но все это только казалось. На самом деле она родилась и выросла в Уиклоу. Об этом она объявила, следя, как я разливаю по бокалам «Фраскати».

– Но что, черт возьми, мне было делать в этом поганом Уиклоу?

И вот она, как и многие другие, переехала в Ливерпуль и вышла, тоже как и все, за какого-то придурка. И, как и все, благополучно вскоре с ним развелась. Но в Ливерпуле в то время не утихала битломания, и можно было запросто получить работу. Продавать майки, плакаты, пластинки и прочую муть с их портретами разным идиотам, которые валом валили в Ливерпуль поклониться тому месту, откуда вышли их божества.

– Я научилась подделывать подпись Ринго на фотографиях и толкала их по двадцать фунтов за штуку, – говорила Гейл, выскребая ложкой мякоть второго авокадо. – А уж какие сочиняла про них истории… хоть стой, хоть падай! О том, что была знакома с каждым из них, выступала с ними. Нет, о том, что перетрахалась с каждым из этих парней, я не говорила, потому как была ирландкой и носила обручальное кольцо. Мне бы все равно не поверили, да… Но ничего, подзаработать тогда удалось, и неплохо. А потом я опять вышла замуж. На этот раз – по любви, такой уж оказалась дурой…