Теперь же, пять-шесть лет спустя, Ральф занимался тем, что время от времени озвучивал на телевидении рекламные ролики – голос у него был очень красивый. И лишь относительно недавно ему начали предлагать там и сям маленькие рольки. Очевидно, он был мертв слишком долго, чтоб кто-то мог поверить в возможность воскрешения.

– Призракам из прошлого много не платят, – сказала я. – Да и профсоюза у них нет.

Не думаю, что Кэролайн было известно о существовании профсоюзов. Ну разве что в связи с забастовками, которые они иногда устраивают ни к селу ни к городу.

– А как насчет Голливуда? – туманно предположила она.

О Голливуде она говорила словно об отеле, где ты можешь благополучно зарегистрироваться, получить номер и не заботиться о его оплате. Я объяснила, что когда Голливуду кто-то требуется, они, как правило, звонят сами. Они, а не ты. А в данном случае – увы! – пока что никаких звонков не последовало. И уже наверняка не последует.

Она ушла, совершенно разбередив мне душу. Я чувствовала себя, как, должно быть, чувствует человек, представший перед судом за несовершенное преступление, когда в ходе заседания вдруг выясняется, что, возможно, ты все-таки его совершил. Все эти якобы невинные наводящие вопросы, на которые так легко отвечать не задумываясь, а потом вдруг ляпнешь такое, что все прежде сказанное превращается в ложь. Была ли я счастлива? Почему не заводила романов на стороне? Когда именно все у нас пошло наперекосяк?

Премьера у Ральфа должна была состояться в начале нового года. Я видела его все меньше и меньше. Вечера проводила в одиночестве, большую часть дня – тоже. Рейчел то прибегала, то убегала снова к своим многочисленным друзьям и подружкам. Заняться было нечем. В ушах звучал голос Кэролайн: «Боже, ты же совсем еще молоденькая!» Мне было двадцать восемь. Но молодой я себя не чувствовала. Чувствовала только, что никому не нужна.

Когда звонила Кэролайн, голос у нее всегда звучал так, словно человек должен обязательно торчать на месте, а если и ждать чего-то, так только ее звонка. Тон самый что ни на есть категоричный.

– Анжела!

Стоял январь. Снег растаял. Лондонцы радовались еще одной несостоявшейся зиме. Даже мороза не было. Жасмин в садике цвел пышным цветом. И все люди ходили без пальто.

– Анжела, я устраиваю большую распродажу!

С чего это Кэролайн понадобилось устраивать распродажу в середине января? Впрочем, спрашивать мне не пришлось. Она объяснила сама. Следовало избавиться от целой кучи старого тряпья, освободить платяные шкафы, к тому же она ужасно растолстела и носить многие вещи уже не будет. В последнее я не слишком поверила – Кэролайн всегда преувеличивала свою полноту. Я подозревала, что затея вызвана очередным приливом необузданной энергии. Такое с ней случалось и прежде, и всякий раз она оставляла после себя выжженную пустыню.

– Не хочешь зайти помочь?

Я не слишком представляла себе, что это значит – куча старого тряпья. И ожидала увидеть свитера и кофты с протертыми локтями, полинялые джинсы и старые рубашки Патрика и прочее в том же духе. Но уж чего определенно не ожидала увидеть, так это кожаных сапог от Гуччи, платьев от Джин Мюр и костюмов от Жанны Ланвен. Ко времени, когда я появилась, на столе громоздилась гора вещей футов пяти в высоту, и, по всей видимости, это было еще далеко не все. Я прикинула в уме, сколько это может стоить, и тихо ахнула:

– Кэролайн, ты с ума сошла!

Она не обратила на эти слова никакого внимания.

– Лень считать, – заявила она. – Пусть все пойдет по десять фунтов за штуку. А тебя хочу попросить расклеить несколько объявлений у магазинов. Назначим на утро, в следующую субботу. Да, и налепи несколько штук на деревья в парке. У Патрика есть ксерокс, так что труда не составит.

И она отправилась за следующей кучей.

Я не сводила глаз с сапожек от Гуччи. Просто потрясающие! Пурпурная кожа с замшей, изящные, мягкие. Я примерила их, и тут как раз вернулась Кэролайн.

– Скажи, а я могу взять их по этой цене? – спросила я.

– Да бери что хочешь!

Я присовокупила к сапожкам жакет от Пола Кастелло радужной расцветки и шелковый шарф от Ива Сен-Лорана. И мне почему-то стало смешно. Ведь еще относительно недавно знаменитые модельеры буквально заваливали меня своими нарядами, для них было престижно увидеть свои произведения на «ипсуичской прелестнице Ральфа Мертона». И вот теперь меня заваливают ими снова.

Я написала и размножила объявления. Я расклеила их возле магазинов, приколола к стволам деревьев. Я честно отработала свою долю. И, как и следовало ожидать, меня пригласили руководить распродажей в субботу утром, потому как Кэролайн сочла, что на улице слишком холодно, а на деле у нее просто разболелась с похмелья голова. И конечно же, на мне были ее знаменитые сапожки от Гуччи.

– О Боже мой, Анжела, какого дьявола я их выбросила? – заявила она, выйдя из дома и не сводя глаз с моих ног. – Я, должно быть, совсем рехнулась! На тебе они смотрятся просто шикарно!

Она была права: смотрелись они на мне действительно шикарно. Судя по всему, Кэролайн надевала их раза два, не больше.

К полудню почти все вещи оказались распроданы. Большую их часть купила диковатого вида женщина с копной спутанных рыжих волос на голове. Она не вымолвила ни слова, лишь откладывала в сторону то платье, то костюм, то пару туфель. Я тоже молча наблюдала за ней. Наконец она отошла от стола, окинула меня каким-то странным взглядом и достала толстую пачку двадцатифунтовых банкнот.