— А теперь скажи то, что должен сказать, Царь Сувский, — спокойно продолжил Иоав. — Если не хочешь немедленной смерти себе и своим воинам. — Адраазар натянул поводья. Он смотрел в безразличный глаз Иоава. А тот демонстративно зевнул и добавил: — Ну? Долго нам ждать?

— Я благодарен Дэефету и Га-Шему за то, что они даровали мне жизнь. Я покорился воле Дэефета и Га-Шема, — быстро пробормотал Адраазар. — Я и подвластные мне будут данниками Дэефета и Га-Шема тридцать лет. — Повисла долгая пауза, после которой Адраазар закончил совсем уже тихо: — Клянусь. Иоав несколько секунд смотрел на него, затем тронул коня, подъехал к Адраазару и произнес равнодушно:

— У тебя много солдат. Ты мог выйти из города, сразиться и умереть с мечом в руке, как и подобает воину. Но ты решил спасти себе жизнь, Царь Сувы. Так кто же из нас пустынный пес? Мы, сражающиеся за своего Господа, или ты, предавший не только Господа, но и друга. — Иоав снял с пояса кошель, распустил кожаный снурок, вытряхнул в пригоршню сикли и высыпал их к ногам Адраазарова жеребца. — Мой Царь всегда возвращает долги. Тридцать сиклей. Плата за твою верность. Предательство не стоит дороже. А теперь иди, Царь Сувы. Но знай, несешь ты на плечах своих грех, станешь искать успокоения и не найдешь его. Ни до смерти, ни после нее. Пошел прочь. Иоав ударил пятками коня и поскакал вперед. Он ни разу больше не оглянулся. Зато оглянулся Адраазар. Оглянулся, чтобы увидеть Царя Аммонитянского, Аннона, стоящего на гребне городской стены, в ореоле, сотканном из лучей утреннего солнца. В царских доспехах тот выглядел, как отлитое из золота божество. За спиной его развевался белый плащ, подбитый багряным. В руке он держал меч. В венце его, преломляя солнечный луч, сверкал огромный рубин цвета крови. Колонна арамеев выходила из города, черной змеей пересекала долину и скрывалась за финиковыми рощами. Оказавшись за воротами, каждый солдат бросал на землю меч, копье или дротик и снимал округлый кожаный шлем. Всадники спешивались. Иегудейские солдаты отгоняли жеребцов — свою законную добычу — в сторону. Иоав подъехал к стене Раббата на расстояние прицельного полета стрелы. Двое воинов мгновенно сомкнулись, закрывая Аннона своими телами, словно иегудейский военачальник мог прятать под плащом лук. Странно, но Иоав не слышал плача и причитаний горожан, как это случается обычно, когда из осажденного города уходят наемники. Только шаркающая поступь арамейских воинов по пыльной дороге. Казалось, Раббат вымер.

— Мой Господин предлагает тебе, Царь Аммонитянский, сложить оружие, — крикнул Иоав. — Дэефет не снимет осаду до тех пор, пока Раббат не покорится ему. Ты нанес страшное оскорбление его левитам и будешь казнен, но разве тебе не жаль своих подданных? Уверен, многие из них ушли бы, если бы ты позволил им. Подъехал и остановился рядом Авесса. Он тоже смотрел в сторону городской стены, прикрываясь ладонью от вползающего к зениту солнца.

— Напрасны твои старания, мой Господин, — произнес легионер. — Царь Аммонитянский никогда не отпустит своих подданных. Всем известен их злобный норов. Когда Царь Наас осадил Иавис Галаадский, он согласился принять город только на условии, что выколет каждому жителю правый глаз. Тебе известно об этом, мой Господин?

— Известно, — спокойно ответил тот и, сложив ладони рупором, крикнул: — Каков же будет твой ответ, Царь Аммонитянский? Аннон развернулся и исчез со стены. Его воины последовали за ним.

— Что я говорил тебе, Господин? — оскалился Авесса. — Аммонитяне не только злобны, но еще и глупы. И трусливы, — добавил он, подумав. — Верно, Царь Аммонитянский никогда не решится выйти из города и сразиться с тобой.

— Это его выбор, — ответил коротко Иоав. — После того как арамеи уйдут, прикажи своим легионерам собрать их оружие. И скомандуй двум легионам корпуса Рагуила готовиться к штурму.

Спустившись с городской стены, тысяченачальник стащил с головы золотой венец Аннона, расстегнул латные ремни и снял царский плащ, повесив его через руку. В окружении солдат царской когорты он направился ко дворцу Аннона. Несколько месяцев, до возвращения Царя, ему предстояло жить там. Сегодня горожан убрали с улиц, чтобы никто случайно не узнал своего Царя среди арамейских воинов. Не следовало сеять зерна сомнения в храбрые сердца. Что же касается его, тысяченачальника, он-то твердо верил в то, что Господин вернется. Царь Аммонитянский дал слово, а Аннон никогда не врал и никогда никого не предавал. Аннон же, одетый в черные кожаные доспехи, шагал в рядах арамеев в сторону Иерихона. Он должен был прийти в Иевус-Селим. И уж коли Господь помог ему покинуть Раббат незамеченным, то, наверное, поможет и в остальном. Аннон знал, чем все закончится. Дэефет убьет его. А потом, поняв, что Господин Тьмы все еще не может появиться на свет, убьет тех, кто уцелеет после взятия города. Затем прикажет уничтожить весь аммонитянский народ, включая только рожденных младенцев, стариков и женщин. С этим ничего не поделаешь. Так будет. Единственный ребенок, которого он никогда не осмелится тронуть, — его собственный. Младенец, рожденный Вирсавией. Вот за этим-то Аннон и шел в Иевус-Селим. Он должен оставить на земле своего потомка и сделать так, чтобы тот выжил в ужасной резне, которую устроит Царь Иегудейский, Дэефет. Аннон надеялся, что Нафан сумел объяснить Вирсавии, что представляет собой Царь Дэефет и почему он хочет убить Аннона. И еще он надеялся, что новая жена Царя Иегудейского поверила пророку. Аннон же сделает то, что должен сделать — проследит за безопасностью Вирсавии, а затем вернется в Раббат, чтобы погибнуть в нем, плечом к плечу со своими отважными воинами и храбрыми подданными. Аннон уже знал путь, которым войдет в город. По акведуку, вместе с горными водами».

— А, Саша, ты уже здесь. Словно очнувшись ото сна, он опустил газету и посмотрел на Костю, затем огляделся, словно хотел убедиться, что находится не в Палестине, а в Москве. По Петровке поспешал плохо выспавшийся народ. Кто на работу, кто куда. Конечно, преобладали мужчины в штатском, — группами и по одному, — сворачивающие к пропускному пункту. На мгновение Саше вдруг показалось, что он заметил в толпе Леонида Юрьевича. Саша зажмурил глаза, а когда снова открыл их, мужчины уже не было. Наверное, свернул к «Современнику».

— Ты какой-то странный нынче, — прокомментировал Костя состояние приятеля.

— Еще бы. Ночь не спал. Станешь тут странным, — ответил Саша.

— Понятно, понятно, — закивал оперативник. Он явно пропустил Сашин ответ мимо ушей. Да и вообще Костя казался возбужденным, словно в него напихали пружин, которые не позволяли телу находиться в покое. — Ну что, пошли?

— Пойдем… Саша вдруг поймал себя на мысли, что не хочет разговаривать с Костей. Это шло откуда-то изнутри. Костя выписал повестку на Сашино имя. Дежурный пропустил их во двор, усаженный елями.

— Да, тебя же Татьяна разыскивала весь вечер, — спохватился оперативник. — Я сказал ей, что ты дома. Она не звонила?

— Не звонила, нет, — покачал головой Саша. — Это, наверное, из-за фарша.

— Из-за чего? — рассеянно переспросил Костя.

— Из-за фарша. Она оставила фарш в холодильнике и… Саша заметил, что оперативник его не слушает, и замолчал. Приятель лишь неопределенно качнул головой.

— Ну да, ну да…

— С тобой-то что случилось? — нахмурился Саша. — Ты как вареный. Спишь на ходу.