Стелла взяла голубой череп в руки и подняла, приготовившись бросить вниз.

Осколок голубого света у нее в сознании спрятался в самый дальний уголок, он так устал, был таким старым и измученным, он истратил почти все свои силы. Или, может, был слишком молодым, как ягненок, родившийся холодной зимней ночью, он плакал и плакал, но никто его не покормил, и он совсем ослабел от своих жалобных воплей.

Стелла опустила руки. С удивившей ее саму нежностью она прижала камень к груди и почувствовала прикосновение грубого известняка сквозь тонкую футболку. Ее сердце билось для него, как билось только для Кита, но иначе; она никогда не хотела защитить Кита так, как мечтала защитить тот грязный кусок камня.

— Мы должны тебя очистить, чтобы ты снова обрел целостность, — сказала она вслух.

Голубая искра вспыхнула и разгорелась, точно свеча от сквозняка, грозящего ее потушить. Прижимая к груди камень, Стелла поднялась и огляделась по сторонам.

Близился рассвет, и овцы начали просыпаться. Небо стало светлее, а Гейпинг-Гилл окутали еще более мрачные тени, вода обрушивалась вниз все с такой же головокружительной скоростью. Они ждали, эти двое, наделенные той же древней мудростью, что и камень, который она держала в руках. Интуиция подсказывала Стелле, что их следует накормить.

Она убрала каменный череп в рюкзак, предварительно завернув в полотенце, и принялась искать на утоптанной овцами земле камень того же размера и схожей формы.

Ей пришлось сделать большой круг, перелезть через прополочное ограждение и подойти к болоту, прежде чем она нашла то, что искала.

Когда она вернулась, трава на выпасе уже приобрела ярко-зеленый цвет, а в потоках воды то и дело возникали серебристые искры. Только пропасть перед ней окутывал такой же непроницаемый мрак. Стоя спиной к солнцу, так что ее тень падала на воду, Стелла размахнулась и швырнула только что найденный камень в зияющую черную пасть.

Он исчез на удивление быстро, а через мгновение она услышала, как он раскололся о дно.

— Молодец, — послышался голос Тони Буклесса у нее за спиной. — Я не был уверен, что ты сможешь это сделать.

Стелла замерла на месте. Он только что закончил подъем, и его тень слилась с ее тенью, растянув ее в длину, а их головы нависли над пропастью.

— Мне приснился Кит, — сказала она. — Мне показалось, что камень… что он хотел сюда попасть.

Где-то в глубине ее сознания сущность, ставшая ее частью, замерла, ожидая продолжения.

— Я слышал, как ты встала, — сказал Тони. — Когда ты не вернулась, я подумал, что тебе может понадобиться помощь.

— Спасибо.

Стелла снова лгала, но на сей раз камень был ни при чем, и она ни капли не сожалела о том, что сделала.

Буклесс показал ей телефон.

— Мне только что позвонили из больницы. Кит пришел в себя и спрашивал о тебе. Ты готова отсюда уйти и поехать со мной к нему?

На борту «Авроры», оказавшейся в одиночестве в Карибском море, в половине дня пути от Замы [5] , Новая Испания

Сентябрь — октябрь 1556 года

Со всех сторон расстилалось спокойное море. Впервые за педелю, прошедшую после шторма, «Аврора» расправила паруса и мчалась полным ходом. Воздух наполняли шипение и грохот волн, ударяющих о нос корабля, хлопанье парусов на трех мачтах, пение веревок и штагов, где-то вдалеке слышался печальный крик птицы.

Седрик Оуэн поднялся до рассвета и стоял, прислонившись спиной к фок-мачте, порывы ветра играли его волосами. У него под ногами палуба равномерно поднималась и опускалась, а мирное море облизывало нос корабля пенными волнами.

Ночь была почти такой же, как в первый день шторма, если не считать того, что теперь они плыли в полном одиночестве. Как и предсказывал голубой камень, «Аврора» отбилась от конвоя в разразившемся хаосе ветра и дождя.

Команда «Авроры» видела только один утонувший корабль, остальные исчезли в потоках дождя и порывах дикого ветра. Против всякого здравого смысла де Агилар два дня водил судно кругами в неспокойном море в надежде увидеть флаг или кусок паруса, рассчитывая разглядеть живых людей среди обломков, мечущихся в волнах.

Ничего и никого не обнаружив и понимая, что сильные порывы ветра могут сорвать мачты, он в конце концов неохотно отдал приказ взять курс на запад, не имея ни малейшего представления о том, ищут ли их так же, как он искал тех, кому удалось выжить, или все остальные стали жертвой ярости стихии. Каждый, кто находился на борту, испытывал боль расставания, гораздо более мучительную, чем то, что они чувствовали, покидая Севилью пять недель назад.

Плыть в одиночестве было совсем не то же самое, что являться частью конвоя, все равно что идти под порывами сильного ветра по скалистому уступу без ограждения. Вначале ощущение изоляции пугало Оуэна, но неделя покоя и уверенность, с которой де Агилар управлял кораблем, все изменили, и вскоре он уже чувствовал восторг, радовался свободе и не хотел, чтобы это когда-то закончилось.