Шрифт:
И неважно, что львиная доля всех этих внезапно обретших правду чуваков оказывалась нашими ниже оплачиваемыми коллегами. Всем было плевать, что корпоративы, бонусы и огромные зарплаты не имели к «планктону» никакого отношения, и эти чрезмерные траты обогащали лишь верхушку. Никого не волновало, что вся вина среднестатистического менеджера среднего звена состояла в его глупом стремлении соответствовать: коллегам, начальству, корпоративной этике, образу преуспевающего человека, который вдолбили в наши головы СМИ. Глупость и пресловутое общественное мнение толкали его набирать потребительские кредиты, платить гигантские проценты по кредитным картам, услужливо втюханным банками, приобретать машины в псевдо-беспроцентную рассрочку, покупать квартиры по фантастически невыгодной ипотечной системе и в результате еле сводить концы с концами.
Никто не вспоминал, что еще несколько месяцев назад все гребаное общество верещало лишь одно: «Потреблять! Потреблять!! Потреблять!!!» Об этом кричали СМИ, умоляли интернет-рассылки, заклинали радио и журналы. Потребление стало национальной идеей. Даже больше, чем национальной, потому что само понятие «нация» стерлось. Казалось, на ее место пришел один большой рынок. И наши сегодняшние гонители, мечтательно раскрыв рты, следили за новым героем – МЕНЕДЖЕРОМ СРЕДНЕГО ЗВЕНА.
Теперь они злорадно хихикают, читая, как банки повышают кредитные ставки, замораживается строительство новых домов и отбираются взятые в кредит авто. Смеются, истово крестясь и благодаря судьбу за то, что им так повезло. Они не успели влиться в наши ряды, и теперь им, в отличие от нас, нечего терять, ведь у них ничего и не было. Все дружно отмежевались от корпоративного клерка и объявили себя «честными тружениками» (интересно, что скрывается за этим определением?). Общее счастливое вчера перестало существовать. О нем предпочли стыдливо забыть. Война началась. «РАБОЧИЙ КЛАСС ИДЕТ В РАЙ!» – вот был ее лозунг.
Они еще не поняли, что сокращения неминуемо начнутся на заводах и фабриках, задержка зарплаты целым паркам водителей маршруток станет привычным явлением, повысятся цены на продукты, электроэнергию и квартиры. Банки вдруг вспомнят об их еще вчера никого не волновавших копеечных кредитах на стиральные машинки и телевизоры. А крупнейшие российские и западные концерны объединятся в картель, и толстомордые кроты станут рассказывать с экранов о необходимости консолидации нации перед лицом кризиса, о необходимости затянуть пояса. Пояса действительно затянут – выбрасывая людей на улицу без компенсаций, увеличивая рабочий день без доплат и урезая и без того нищенское жалованье. Уже завтра банды озверевших, покинувших замершие стройки гастарбайтеров начнут грабить и насиловать их жен, как сегодня, под всеобщее улюлюканье, они делают это с нами и нашими женами. Но это случится завтра. А сегодня они рукоплещут ежедневным новостным заголовкам:
Москва постепенно тонула в панике и страхе, и «замороженная» башня Федерации взирала на все происходящее, грустно мигая неоном своих огней, как недостроенное напоминание о всеобщей беспечности и самовлюбленности, которые остались в прошлом. На заброшенной стройке рядом с «Федерацией» постоянно тусовались кутавшиеся в лохмотья таджики, угрюмые хохлы, нервные киргизы и прочие настоящие москвичи. Теперь они были нашим будущим…
А разномастное менеджерье неожиданно осознало себя классом, консолидировавшимся против остального общества. Это порождало еще больше ответной ненависти, выталкивало нас в экстремизм…
– Есть, – крякнул Длинный, разбивая боковое стекло серебристой «девятки», – готово!
– Моя тоже, – ответил я, выглядывая из-за болотного цвета «Нивы». – Тряпки давайте!
От крайнего подъезда «хрущевки» отделилась тень и, пригнувшись, побежала вдоль длинного ряда припаркованных у детской площадки машин, раздавая участникам пропитанную горючкой ветошь.
– На третий палец, – тихо сказал Загорецкий, поднимая руку вверх, и Боцман шустрее задвигал рукой с аэрозольным баллончиком, заканчивая свои художества.
Загорецкий согнул указательный палец, и мы, синхронно запалив тряпки, начали бросать их в салоны. Вскоре семь охваченных языками пламени автомобилей освещали выведенную красным надпись на асфальте:
Завыли сирены сигнализаций. Начали открываться окна квартир. Двор, еще несколько минут назад погруженный в глубокий сон, ожил и наполнился криками, хлопаньем дверей и топотом. Но мы всего этого уже не слышали. Семерых одетых в деловые костюмы молодых людей с портфелями и папками в руках ноги сами несли к метро «Речной вокзал».
В дальнем конце аллеи, начинающейся у метро и прорезающей парк Дружбы до Флотской улицы показались мутные фары.
– Интересно, кто это ночью по парку на машине разъезжает? – хмыкнул Боцман.
– Да хачи с рынка, бухие! – предположил Теркин.
– Оборзели вконец! – кивнул Длинный, сплевывая.
Машина тем временем ускорилась и доехала уже до середины парка. Фары ярко осветили нас, и я подумал, что семь человек в костюмах, бредущих по пустой дороге, не могли не привлечь внимание водителя и пассажиров авто.
– Менты! – бросил Загорецкий, разглядевший наконец машину. – Валим!
Слева от нас тянулся невысокий забор детского сада, через который мы и перемахнули один за другим. Я быстро оглянулся на дорогу, где, взвизгнув тормозами, остановился бело-голубой ментовский «жигуль». Послышалось хлопанье дверей.
– Разбегаемся порознь! – крикнул Загорецкий. – В разные стороны!
Мы вдвоем побежали вперед, к противоположному забору, быстро перелезли через него и двинулись в проход между двумя стоящими рядом домами. После детской площадки мы оказались перед высокой шестнадцатиэтажной башней светлого кирпича. За ней шумело никогда не умолкающее Ленинградское шоссе.